Алексей Воронков – Харбин (страница 13)

…Всё тот же плывущий долгим эхом звук шагов, всё те же мрачные стены и чуть живые лампочки над головой.

Болохова вдруг охватывает волнение. Поначалу, когда ему передали приказ явиться к председателю, он счёл это обычным делом – разве мало людей проходит через кабинет начальника за весь день? – а тут вдруг запаниковал. И зачем это он вдруг понадобился самому? Может, новую должность хотят предложить? Так он не против! Надоело уже рыскать по белу свету, пора остановиться… Стабильности какой-то хочется… Скоро ему исполнится тридцать лет, а он ещё даже не женат. Потому что некогда – все силы свои отдаёт работе. Может, хватит? Пусть те, кто помоложе, покрутятся. А он даже в глубинку готов отправиться – лишь бы только его не дёргали. Есть ведь губернские, уездные, транспортные, армейские отделы ОГПУ – почему бы не отправить его в один из них? Впрочем, больше всего ему бы сейчас хотелось вернуться в академию художеств. Он многое сделал для революции – неужели она не отпустит его? Неужели не позволит заняться любимым делом?.. Нет, всё! Вот только попадёт к Менжинскому – тут же и потребует отставки.

Подумав так, он поёжился. Неужто он боится шефа? Скорее всего, Болохов это по привычке дрогнул. Это они Дзержинского боялись, потому как тот и впрямь был железным человеком, а Вячеслав Рудольфович мягче. Впрочем, может это только так кажется? Говорят же: мягко стелет, да жёстко спать. Хотя знающие люди утверждают, что мужик он мировой. А так и должно быть. Ведь в революцию плохие люди не приходят. А за плечами этого бывшего юриста целых две революции, где он играл не последнюю скрипку.

Менжинский встретил Болохова радушно. Поднялся из-за стола и пошёл ковровой дорожкой ему навстречу. Поравнявшись, крепко пожал ему руку, и Александр, не отрывавший от него взгляда, невольно отметил про себя, что тот где-то на полголовы ниже его. Это немало удивило его, ведь издали шеф всегда казался ему человеком достаточно высоким. Поздоровавшись, Менжинский сделал шаг назад и оглядел вошедшего. Так он поступал всякий раз, когда встречался с новым человеком, пытаясь понять, с кем имеет дело. Болохов, который впервые попал в поле его зрения, явно пришёлся ему по душе. В его глазах не было того собачьего бешеного блеска, который был характерен для многих страдающих чрезмерным рвением сотрудников их ведомства, в них жила мысль и этакая чуть заметная холодность, которая обычно присуща людям уравновешенным и умным. Вот только внешний вид этого молодого человека его не устроил.

– Что это вы, батенька, такой худой да бледный – или вам нездоровится? А может, плохо питаетесь? Нет, так дело не пойдёт, – решительно заявил он. – Сегодня же пойдёте в нашу санчасть и пройдёте медицинское обследование… Ну и эта, с позволения сказать, униформа… – Менжинский с явным неудовольствием глядит на его застиранную красноармейскую гимнастёрку. – Уж не с военных ли пор она на вас?.. Сегодня же дам распоряжение, чтобы вас переодели. Впрочем, форма вам теперь долго не понадобится… – неожиданно делает он заявление. – Да вы садитесь – в ногах правды нет… – он указывает на стул рядом со своим могучим дубовым столом, а сам садится в своё старое глубокое кожаное кресло, в котором до этого сидел Дзержинский, а до него, видно, какой-нибудь действительный статский советник, а то и член Синода. – Курите? – спрашивает он Александра. Тот замотал головой. – Вот и хорошо, я тоже не курю… Врачи запрещают, – пояснил он.

Болохов впервые видел так близко своего шефа. Он чем-то был похож на своего предшественника, только поросль на бороде у него была, пожалуй, погуще, чем у того, и лицо не таким худым и рельефным и оттого менее запоминающимся.

– Прежде чем объявить вам, зачем я вас вызвал к себе, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов… Я познакомился с вашей биографией, – внимательно посмотрев на Александра, произнёс Менжинский. – Очень похвально, что вы ещё студентом вступили на революционный путь. Вы же питерский, так? И, кажется, учились в академии художеств? – это был, скорее всего, риторический вопрос, если брать во внимание то, что, как признался сам Менжинский, он был знаком с биографией своего подчинённого. – Сколько вам тогда было? – а это уже был прямой вопрос.

– Мне было семнадцать, когда я впервые взялся расклеивать по городу революционные прокламации.

Менжинский улыбнулся.

– У нас схожие с вами судьбы, – сказал он. – Я тоже ещё студентом стал помогать революционному подполью. Только мы из разных поколений. Когда вы родились, мне уже было двадцать пять… Если я не ошибаюсь, вы появились на свет в канун нового столетия?

Это снова было похоже на риторику.

– Знаете что, голубчик, я очень рад, что у нас, старой гвардии, есть такие преданные делу революции последователи, – одарив Александра отцовской улыбкой, проговорил Менжинский. – Значит, своё дело мы передадим в хорошие руки… Вы ведь надежда наша… Кстати, всё это мы делали не для кого-нибудь, а для вас, будущих поколений, – произнёс он, сделав акцент на слове «это» и имея в виду, конечно же, революцию. – Надеюсь, мы не ошиблись в вас, – он немного помолчал, теребя в руках платок, которым перед тем промокнул свой вспотевший лоб. Говорили, Менжинский очень болен, и пот этот был признаком его ослабевшего не вдруг организма. Сделав небольшую паузу, он снова заговорил. – Как я понимаю, вы сын того самого Петра Болохова, который был одним из руководителей петербургского «Союза борьбы», так?

Александр насторожился. Почему Менжинский его об этом спрашивает? Ведь он в своей автобиографии всё изложил как есть – ничего не утаил. Даже то, что его мать родом из дворян, а покойный отец – сын полкового священника. Но неужто председатель захочет поставить это ему в вину? Скорее всего, нет – он-то ведь сам, насколько известно, не пролетарского происхождения… Однако вот интересуется…

– Да… Пётр Болохов – это мой отец… – не будучи уверенным в том, что его ответ понравится начальнику, несколько сдержанно произнёс Болохов. А всё потому, что в стране на глазах происходила трансформация мышления, в результате чего прежние благодеяния часто стали называть преступлениями. Вот ведь обвинили бывших соратников Ленина в измене революции, а почему тот же «Союз борьбы» не может быть предан политической анафеме? Однако Менжинский и не думал останавливаться на социальном происхождении его родителей.

– В своей автобиографии вы пишете о том, что ваш батюшка был участником петербургской промышленной войны 1896 года… – продолжает пытать он Александра. Получив утвердительный кивок, он улыбнулся. – Видно, революции – это у вас, Болоховых, в крови… – сказал.

Александр пожал плечами. Мол, видимо, так.

– После подавления той стачки текстильщиков моего отца арестовали и посадили в Петропавловскую крепость, – проговорил он.

– И чем же ваш батюшка сейчас занимается? – поинтересовался председатель.

– Он погиб во время кронштадтского восстания 1905 года… Я об этом написал в своей анкете.

– Вот как?.. – сделал удивлённое лицо Межинский. – Видно, я запамятовал… И что, вы решили отомстить за него? – хитро прищурив один глаз, спрашивает он Александра.

Тот нахмурил брови.

– Нет, революция была моим личным выбором! – жёстко произносит он.

– Это хорошо… – удовлетворён его ответом хозяин кабинета. – Получается, ваш отец погиб, а дело его живёт, – проговорил он. – Не понимаете?.. А разве вам не известно, что Владимир Ильич сказал относительно стачки, в которой участвовал ваш батюшка? С неё, сказал он, и началось непрерывное рабочее движение… Которое, добавлю к его словам, закончилось, как вы знаете, социалистической революцией.

Болохов даже весь зарделся, услышав такое. То были не просто чьи-то мимолётные слова – это была историческая оценка, данная вождём тем, кто начинал борьбу за освобождение рабочего класса, в том числе и его отцу, участнику тех далёких уже событий. Выходит, не зря он жил на этом свете, коль его дела отмечены высоким знаком внимания.

– А знаете, Александр Петрович, для чего я вас вызвал? – неожиданно спрашивает председатель. Он попытался вдруг встать и пройтись по кабинету, чтобы чуток размять затёкшие от долгого сидения в кресле ноги, но потом передумал. Скорее всего, для этого у него уже не было сил.

Болохов даже весь подобрался в ожидании приговора. Вот сейчас, сейчас Менжинский скажет, что партия в лице руководства аппарата ОГПУ решила послать его на новый участок работы, что она верит в него и надеется, что он и там будет также с честью служить делу революции. Но как же Александр ошибался, думая, что речь пойдёт о новом назначении!

– Вам предстоит отправиться на Дальний Восток, – сказал председатель. – Там становится слишком уж жарко… Как вы знаете, провал интервенции не остановил наших врагов. Те же японские правящие круги до сих пор не отводят своих алчных взглядов от российских земель. Свидетельство тому – «Официальная история войны в Великой Восточной Азии» – многотомный труд, созданный военноисторической секцией научно-исследовательского института Управления национальной обороны Японии. Там ясно всё сказано, что хотят японцы. Ну а курс на подготовку к войне против СССР был определён ими ещё в 1923 году на совещании военно-политического руководства страны с участием императора Хирохито. То есть спустя лишь год после эвакуации японских войск с территории российского Приморья. В том же году был составлен план войны против Советского Союза. Здесь важно понять, что самым надёжным и наиболее удобным плацдармом для такой войны может быть только Маньчжурия, на которую господа самураи, по нашим данным, тоже положили глаз… – он умолкает, давая Болохову возможность переварить информацию. Пауза длилась недолго, после чего председатель снова заговорил. – Естественно, белая эмиграция тут же поднимет голову, как только японцы развяжут войну. Знаете, сколько бывших белогвардейцев осело после Гражданской на маньчжурской стороне? Десятки… да что там – сотни тысяч человек. Считай, половина всей эмиграции… А это огромная сила. И её наши зарубежные недруги хотят использовать в своих целях. Впрочем, уже используют. Из числа этих людей иностранные разведки вербуют шпионов и диверсантов, а порой даже формируют целые вооружённые отряды, которые нападают на наши населённые пункты, жгут дома, убивают людей, уводят за границу скот. В этой связи нами… то есть нашим правительством, – уточняет он, – было решено принять срочные контрмеры. Наша главная задача сейчас – это завладеть инициативой. Для этого мы должны перейти от обороны в наступление. Теперь контрразведывательная работа будет осуществляться нами параллельно с созданием на сопредельной территории надёжной оперативной позиции. Нам важно поставить под свой контроль процессы, происходящие в различных слоях российской эмиграции, организовать активное выявление их подрывных центров, чтобы в конечном итоге начать их физическое уничтожение… Надеюсь, вы понимаете меня?.. – Менжинский на секунду умолкает, чтобы понаблюдать за реакцией Болохова. Но тот спокойно воспринял его слова. Молодец, мысленно похвалил его председатель. Видимо, уже научился владеть собой, а это очень важно для человека его профессии. – Кстати, вы были когда-нибудь в Харбине? – спрашивает он Александра.