Алексей Воронков – Харбин (страница 11)

Начали с того, что через коменданта Владивостока предложили всем, кто имеет оружие, сдать его немедленно, а бывшим офицерам явиться на регистрацию в комендатуру. Работали без отдыха чуть ли не круглыми сутками, выявляя скрывающихся колчаковских контрразведчиков и прочих белых деятелей. Заодно не оставляли без внимания и деятельность иностранных разведок, потихоньку уничтожая их агентурную сеть. Болохов помнит, как им с товарищами удалось добыть весьма ценные материалы, которые уличали японских дипломатов в их разведывательной деятельности против Советов. В результате многие из них были высланы из Приморья на родину.

В это время из якутской тайги вышел в район Охотска с остатками разбитой армии генерал Пепеляев. Он занял Охотск и Аян и стал поджидать американские суда, чтобы уйти в Соединённые Штаты. Во Владивостоке в срочном порядке была создана экспедиция, которая должна была выдвинуться в район расположения белых и уничтожить их. Болохов вызвался участвовать в этом исключительно сложном деле. На старых пароходах «Эривань» и «Индигирка» экспедиция вышла в море, имея у себя на борту рыбачьи кунгасы для высадки на берег. Небогато, но других средств не имелось.

В густом тумане подошли они к берегу. Всё произошло так быстро, что не ожидавшие такого поворота событий пепеляевцы, почти не сопротивляясь, вместе со своим генералом сдались в плен. 30 июня 1923 года отряд возвратился во Владивосток, где им была организована торжественная встреча, в который участвовал, казалось, весь город.

Но это был не последний для Болохова рейд. Не успели они справиться с внутренней контрреволюцией, как затревожилась дальневосточная граница, загудела, запылала. То начали совершать свои половецкие набеги банды чуток отдышавшихся после войны бывших белогвардейцев, которые с остатками своей армии обосновались в соседней Маньчжурии. Они грабили приграничные селения, жгли избы, убивали людей, уводили за кордон скот.

С ними приходилось бороться их же методами. Их также беспощадно убивали, более того, особые отряды чекистов переходили границу и делали рейды вглубь чужой территории, уничтожая вражеские гнёзда. Эта борьба настолько ожесточила Болохова, настолько она изменила его характер, что он, не на шутку испугавшись этих перемен, однажды решил написать рапорт об увольнении из органов. И, наверное, написал бы, но тут ему объявили, что его как опытного чекиста переводят в распоряжение центрального аппарата ОГПУ. Однако перед тем как оставить Дальний Восток, он ещё несколько месяцев будет трястись в седле, совершая рейды вдоль границы бывшей Дальневосточной республики, которая в ноябре 1922 года вошла в состав РСФСР и где стали действовать суровые законы этой страны.

2

Многое бы сейчас отдал Болохов за то, чтобы вновь оказаться на солёных приморских ветрах, где прошла его боевая юность. Что там? Как там? Оправились ли люди после всех потрясений, выпавших на их долю? Скорее всего, да – ведь столько лет прошло.

Но, видно, не судьба… На этот раз Владивостока ему не видеть как своих собственных ушей. Его путь лежит на Амур. Там, на станции Александровской, он сойдёт с поезда и будет искать попутку. Коли не найдёт, сядет на пригородный, который и доставит его в Благовещенск, где его, наверное, уже ждут. Да что там, начальник местного управления ОГПУ, поди, часы уже считает до его приезда. Центр, не посвящая его в суть операции по причине её полной секретности, приказал тому лишь обеспечить гостю безопасный переход границы. Не знает он и о том, что главным действующим лицом этой операции является бывший студент Санкт-Петербургской Императорской академии художеств Александр Петрович Болохов, который ещё мальчишкой примкнул к революционному движению, прошёл Гражданскую, после чего решил до полной победы мировой революции не брать в руки кисти, а сражаться за трудовой класс. Так он и оказался в органах ВЧК, которые в 1923 году были переименованы в ОГПУ – Объединённое государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР, цель которого, в общем-то, была прежней – борьба с контрреволюцией и охрана государственной безопасности.

Работа у Александра была в большей степени специфическая. И если большинство его товарищей занимались выявлением врагов Советской власти, то он был карающим мечом революции. Так его и его коллег из спецподразделения, занимавшегося ликвидацией «нежелательных элементов» на территории других государств, назвал первый советский чекист Феликс Эдмундович Дзержинский.

Александр хорошо помнит ту первую с ним встречу, когда патрон собрал их только что сформированную команду и провёл этакую жёсткую наставительную беседу.

– Вы – не суд, не следственный орган, – говорил им чахоточного вида человек с холодными глазами и бородкой, похожей на ту, что была у сервантесовского хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского. – Вы исполнители наказания, вроде как карающий меч революции. Поэтому у вас не должно быть никаких сомнений, никакой жалости, никаких слёз, как это бывает у институток. Приказано выполнить – значит, надо выполнять. При этом для вас нет слов «не могу» или «не хочу»… И другое – данное вам задание предполагает стопроцентное его выполнение. Здесь мы даже не будем учитывать никакие форс-мажорные обстоятельства. Полная нацеленность на победу – вот ваш девиз.

Они тогда его слушали, затаив дыхание. Перед ними был человек-легенда, ближайший соратник самого Ленина, который в то время доживал последние дни в своём подмосковном уединении – Горках. С этим напутствием председателя ОГПУ они и вышли из его просторного кабинета, обставленного аскетически просто, но функционально выверенно. Огромный дубовый письменный стол с кожаным креслом, к которому встык был придвинут другой, длинный и с множеством стульев, где обычно размещались приглашённые на разговор сотрудники ведомства. Вот и вся меблировка, если не считать ещё небольшого книжного шкафа в дальнем левом углу и тяжёлых плюшевых штор на окнах. А так больше ничего, даже стены в кабинете были голыми.

А потом была учёба в спецшколе, где молодая чекистская поросль осваивала азы своей будущей специфической работы. Болохов считал, что ему повезло, потому как это было его давней мечтой – побывать за границей, а тут, как им сказали, вся их деятельность будет связана именно с зарубежными командировками. Но было нечто и другое. В отличие от оперативных работников и следователей, населявших это мрачное здание на Лубянской площади, Александру и его товарищам, как они поняли, не придётся заниматься революционным террором в своём родном отечестве. Одно дело проливать кровь на знакомых улицах, другое – орошать ею кварталы далёких и чужих им городов. Так ты меньше потом мучаешься угрызениями совести, оплакивая свою очередную жертву.

Он хорошо помнит своё первое задание. Тогда им, троим молодым сотрудникам спецподразделения ОГПУ, было приказано убрать двух бывших белых офицеров, руководителей антисоветского подполья, которые, сбежав из Лефортовской тюрьмы, перешли эстонскую границу и, по данным советской агентуры, обосновались в городе Нарве. Бедные, застигнутые среди ночи врасплох в своей съёмной квартире, что располагалась на втором этаже старого особняка, построенного, поди, ещё при крестоносцах, те даже не пытались сопротивляться. Их вытащили прямо из постели и даже одеться не позволили. И вот они стояли посреди комнаты в нижнем белье и от бессилия и ярости широко раздували ноздри. Поняв, что им пришёл конец, просить о пощаде не стали и приняли смерть достойно. Александр помнит, что тогда сказал перед тем, как получить пулю в лоб, один из офицеров, крепкий, далеко не старый человек с хорошим русским лицом, который был на голову ниже своего товарища.

– Помнишь, Андрюха, что нам говорил фельдфебель в кадетском корпусе? – саркастически улыбнувшись, произнёс он. – Враг внутренний есть студент! Так вот это и есть те недобитые студентики, которые вместе с жидами совершили эту поганую революцию… Ну что, очкарики, давайте, убивайте своих братьев по крови. Э-эх вы, дураки! Вам повесили эти большевики лапшу на уши – вы и рады стараться… Впрочем, скоро вы опомнитесь, но будет уже поздно. Так что до конца дней своих будете молить Господа, чтобы он отпустил вам ваши грехи…

Больше офицер не успел ничего сказать, потому как карающая рука революции остановила его сердце. Голос подал второй, который не упал после первого выстрела и, зажав рану на груди, продолжал тяжёлым и ненавидящим взглядом глядеть на своих убийц.

– Идиоты! В лоб надо стрелять, в лоб!.. А то убивать не научились, а туда же…

Видно, мы выглядели слишком жалкими, потому эти офицеры и смотрели на нас как на дураков, позже переживая первую свою драму, рассуждал Болохов. Хотя разве можно было лично его назвать новичком в этом деле, если учесть, что он почти пять лет перед тем только и делал, что убивал людей? Правда, то было на фронте, где убийство не считалось убийством – только битвой с врагом. Расстреливать ему не приходилось, ну а те, кому это делать довелось, рассказывали, что ощущения тут совершенно другие. Одно дело уничтожить врага в бою, другое – стрелять в него безоружного, при этом нередко глядя ему в глаза. Потому-то часто и просили палачи приговорённых, чтобы те повернулись к ним спиной. Так легче, так не видишь, какую душевную боль испытывает человек перед смертью…