Алексей Воронин – Путь трубадура. 101 история из жизни музыканта в метро (страница 5)
«Не бодхисатва, а Ионыч какой-то, – думает Аристарх. – Бодхисатва должен относиться к миру, как к живому волшебному зеркалу. Происходящее вокруг является отражением твоего поведения. Отказывает компьютер – уделяешь ему недостаточно внимания. В доме бардак, холодно и неуютно – та же причина. Приберись, наведи порядок, и станет теплее. Собеседник проявляет агрессию – возможно, он принимает тебя за кого-то другого, важно понять, за кого. Заплатили смехотворную денежку? Испытываешь от этого досаду? Э! Да ты становишься мелочен, дружище. Окстись!»
14. Пара минут и вся жизнь
– Ты пой что-нибудь веселое, – дает добрый совет старушка.
– Например? – уточняет Аристарх.
– Катюшу. Иностранцы это любят.
– Я здесь не для иностранцев… – начинает объясняться Аристарх. – Я здесь для…
Но старушке не интересно, для чего здесь Аристарх. Она скороговоркой, как по бумажке, рассказывает, где родилась, когда, за кого и в каком классе вышла замуж, на каком производстве работала в начале трудового пути, какой вуз закончила, чем занималась потом, какого года рождения дочка, как давно умер муж, где она живет сейчас и кто любимый певец.
Аристарх слушает, а сам думает чуть опечаленно: для чего он здесь, собственно? Для кого? И зачем слушает эту словоохотливую старушенцию? Ведь не католический священник и не американский психолог на работе, а молчит и слушает. И самый главный вопрос: где сейчас его славный, светлый мираж-бодхисатва, явившийся ему однажды в августовской ночи? Куда опять испарился? Или это он и слушает деловитую скороговорку рассказчицы? Чтобы пересказать жизнь, старушке хватает пары минут. Уходит, деловито семеня.
Аристарх вспоминает о совсем другой жизни, о жизни как чуде. Остаться живой в голодном Ленинграде – раз. Получить от природы в дар волшебной силы и красоты голос – два. Встреча с Ростроповичем, две прекрасные дочери. Солженицын, высылка заграницу, возвращение на Родину. Жизнь, наполненная любимой работой, путешествиями, встречами, но потом наступает неизбежное. Аристарх тогда шел по Большой Никитской, мимо консерватории, и решил зайти, попрощаться как музыкант с музыкантом. В тот момент Аристарх действительно чувствовал внутреннее родство с Ростроповичем, как бы нелепо это ни звучало. Так незаконнорожденный сын чувствует свое кровное родство с законным. Зал консерватории был переполнен благоухающими алыми розами, играла красивая, торжественная музыка, но эти розы и эта музыка никого не радовали и не грели. Вдова и обе дочки застыли, как каменные.
«И почему такие люди, как Вишневская и Ростропович не живут хотя бы по 115 лет?! – подумалось Аристарху. – Еще лучше – под тысячу, как библейские старцы… Это было бы справедливо».
15. Спасители
Ветер, ветер гуляет по хитроумным вестибюлям «Китай-города». Постоянно меняет направление, а иногда дует со всех сторон одновременно. Валит набок беспомощный бумажный пакет для денег, закрывает раскрытый гитарный чехол. Заводит комбик, вызывая у пассажиров метро гримасы, как от зубной боли, заставляя их ускорять шаг. И чего только ни пробует Аристарх: убирает высокие частоты, уменьшает громкость, меняет направление звука – ничего не помогает, комбик то и дело заводится.
Спасение приносит все тот же гуляка-ветер – этих двоих давних друзей. Один чуть выше, другой чуть плотнее. Друзья смотрят на Аристарха озадаченно.
– А я думаю: «Воскресение», что ли, играет? – вопрошает тот, что повыше.
– Возможно, есть что-то общее, – соглашается польщенный Аристарх. – Много слушал в юности…
Друзья деловито присаживаются, осматривают комбик, что-то подкручивают, чуть направляют его вверх, подложив старую батарейку из запасов Аристарха, и – о, чудо! – звук налаживается.
– У тебя все получится! – бросают на прощанье. – Спасибо!
А ветер в метро не утихает. Люди катятся мимо Аристарха как десятки, сотни перекати-поле. Весело щебечущие подростки, модная девушка в обнимку с большим пакетом из супермаркета, серьезный дядька с министерским портфелем. Вот проплывает расхристанный человек. Рубашка расстегнута, на груди – крест и иконка. Взор огненный, буравящий насквозь.
А вот выкатывается на середину вестибюля высокий молодой мужчина на ломких, предательски подгибающихся ногах. Он достает смартфон, но тут же роняет его на каменный пол, и злосчастный аппарат разваливается на части. Сам человек тоже медленно опадает на пол и даже на мгновенье-другое как будто укладывается на бочок. Но садится, пытаясь собрать себя и смартфон воедино. Поднимается и, покачиваясь, силится сфокусировать внимание на названии станции. Начинает спускаться по лестнице, но спотыкается и кубарем катится вниз. В этот момент мимо идет полицейский. Чуть помешкав, Аристарх все-таки говорит в микрофон:
– Товарищ полицейский! Обратите внимание на молодого человека…
Полицейский обращает. Аристарх выдыхает – да, возможно, бедолага окажется в обезьяннике. И нельзя исключить, что уйдет оттуда с пустыми карманами и без модного смартфона… Но это лучше, чем участь Берлиоза или калеки.
Аристарх едет в вагоне метро, он дремлет. Потом просыпается, достает блокнот и по въевшейся под кожу привычке пишет о том, что увиделось в полудреме, под стук колес. О том, что самые большие мизантропы – дежурные у эскалатора в метро. У них смертельно усталые лица, на утекающий пассажиропоток они смотрят с тоскливой ненавистью, как посаженные на цепь псы, которым к тому же запрещено лаять и кусаться. И еще о том, что невидимые цепи – самые прочные…
16. ФеномЭн
– Imagine there’s no heaven… It‘s easy if you try… – поет Аристарх, решивший разбавить авторское творчество исполнением нетленного творения Джона.
– А чё не по-русски-то?! – с нескрываемой неприязнью спрашивает вальяжно подваливший мужик.
Аристарх рассматривает оппонента: лет сорок – сорок пять, одет модно, с претензией на высокий стиль. Большие ярко-оранжевые наушники спущены с головы на шею.
«Чё?! Да ничё!» – хочется ответить Аристарху, глядя прямо в наглые глаза, но не прерывать же песню. К тому же как раз заканчивается оригинальная, английская часть:
– … I hope some day you will join us And the world will be as one…
И начинается русская, самовольно добавленная Аристархом:
Ты можешь сказать, что я мечтатель,
но ведь я не один такой…
И может быть настанет день,
И ты станешь одним из нас,
И мир станет един…
Вальяжный молча отчаливает, слегка офигевший от скорости реагирования музыканта в метро на запросы публики. Финальная фраза звучит уже вдогонку:
– And the world will be as one…
Святая вера в то, что мир будет един, снова пошатнулась: на планете, оказывается, живет человек, не слышавший Imagine. ФеномЭн. Или таки – фенОмен? И то, и другое. Так или иначе, но мир на несколько мгновений тускнеет, становится серым. Хорошо еще, что есть сны. Аристарх вспомнил, что минувшей ночью ему приснилась незнакомка. И были нежные поцелуи в открытую шею, заглядывание в ее раскрытые, радостно удивленные, чарующие очи… Ее ответы, с той же лаской и нежностью… Утром Аристарх проснулся бодрый и совершенно здоровый, а ведь вчера простыл на «Китай-городе», думал – разболеется.
17. Не верит
На «Достоевской» к Аристарху подходят сухопарый мужик и его подружка, на глазок обоим за пятьдесят. Поддатые, но не чересчур. Аристарх готовится вежливо выслушать и дать привычную отповедь в ответ на пожелание услышать что-нибудь веселое.
– Спой что-нибудь про войну, – неожиданно просит мужик.
Однажды Аристарх случайно увидел в районной газете маленькую заметку про сражения под Вязьмой. В заметке была фотография: на земле рядком лежат проржавевшие каски, в них воткнуты и горят свечки. Аристарху будто иголкой в сердце ткнули: вот все, что осталось от человека – проржавевшая каска и воткнутая в нее горящая свечка.
– Глянь-ка, Господи, разве снова танки идут? – поет последние строчки песни Аристарх. – Дело было под Вязьмой, в сорок первом году…
– А… Это про наших дедов…– разочарованно тянет мужик. – А про Афган есть?
– Про Афган нет…– признается Аристарх.
– А можешь написать про наших, дворовых пацанов, ни за что погибших? – спрашивает мужик. – Так написать, чтобы лучше Розенбаума. Чтобы помнили и об этой войне…
Аристарх помнил. Как собрали в спортзале все старшие классы, и директриса объявила о вводе в Афганистан ограниченного контингента. Зал был под завязку – человек двести школьников, учителей. Все молчали, не зная, как отнестись к новости. И так же молча разошлись. Потом стали приходить тревожные вести – скупо, отдельными строчками ТАСС. И все чувствовали, что творится неладное. Аристарха эта беда миновала, а вот друга детства затянула. И когда тот чудом вернулся домой живым, мать не сразу узнала сына – похудел, почернел, на лице только глаза. И ни одного слова о том, что пережил, никогда и никому.
– Не знаю, – честно отвечает Аристарх.
«Интересно, написал кто-нибудь об Афгане нечто глубоко личное и честное, от первого лица? – думает он. – Как Ремарк о Первой мировой. Или как Астафьев о Великой Отечественной. Или как Толстой про оборону Севастополя. Или Афган – одна из забытых русской литературой войн? Как финская или Халхин-Гол… Да что Халхин-Гол… Разве о войне с Германией 1914–1917 есть что-то достойное масштаба этой трагедии? Пара пронзительных зарисовок в книжке Зощенко. Хотя есть «Красное колесо» Солженицына… Слишком много войн для одной страны. Удивительно, как вообще уцелела страна. Родина – мать-и-мачеха, что цветет предательски желтым…»