Алексей Воронин – Путь трубадура. 101 история из жизни музыканта в метро (страница 4)
– Вы пробовали писать музыку для кино?
– Нет…
– Напрасно! Вам нужно писать музыку для кино! Я слышу прекрасные, почти готовые саундтреки!
– В киношную тусовку с улицы не попадешь… Каста.
– Ошибаетесь! Это вполне возможно. Я сам кинорежиссер. В тусовку попал с улицы. Просто походил на кинофестивали, и одному режиссеру понравилось мое лицо, пригласил сниматься. Знаете, дам вам совет – посетите какой-нибудь кинофестиваль. Только оденьтесь… стильненько… Походите, пообщайтесь… Говорите всем, что уже сочиняли музыку для кино. Не говорите, что для блокбастеров – для документального кино, например… Ну, еще одну песню, пожалуй…
Аристарх играет песню, пульсирующую, как набухшая вена.
– Как-то монотонно… Есть что-нибудь более разнообразное?
И тут Аристарх срывается:
– Знаете что, давайте-ка без… – Подходящая формулировка без мата находится не тотчас, но находится:
– …руководящих указаний!
Режиссер сливается. Выдохнув, Аристарх поет спокойную песенку на свой вкус и цвет. Подходит изысканно одетая дама, деловито уточняет, на каком диске есть эта песня, кладет денежку, забирает диск, уходит.
Снова оставшись один, Аристарх думает об открывшейся калитке… Забежавшем в нее режиссере… Киношной тусовке, заждавшейся его саундтреков…
«Вот зачем надо было так круто обходиться с человеком? – уже жалеет Аристарх. – Характер, будь он неладен… Повышенная эмоциональная чувствительность… Возможно ведь, что этот смешной человек искренне хотел помочь, от чистого сердца? Возможно. Но страшно как не хочется снова попадать впросак. Хвалебные оды, радостные надежды – ага, знаем, помним. Бывало многажды. А потом тот, кто искренне желал помочь, вдруг сливается, растворяясь в пространстве и времени. Как будто и не было его вовсе. И ты снова остаешься в совершеннейшем одиночестве и недоумении. Что это было? Кто это? И главное – зачем? Нет уж… Пустые надежды сегодня приносят большие разочарования завтра. Слился и слился, let it be».
Аристарх чувствует, как уже наступает на душе привычное, приятное спокойствие и уверенность в том, что все будет хорошо.
«Собственно, уже все хорошо, – думает он. – Так что спасибо, добрый режиссер, выручил. Ох уж это желание ощущать себя частью чего-то большего, целого… Оно регулярно посещает тебя и всегда подводит под монастырь… Частью проекта, тусовки. Спокойствие великого уединения может сменить страх вселенского одиночества. Ужас последней тропы, ведущей в никуда… Ему сказали, что эта дорога ведет к океану смерти, и он свернул с нее, с тех пор тянутся кривые, окольные пути… Ага-ага… Но я ведь не свернул… Тогда зачем все эти неловкие попытки сближения, желание влиться в очередную тусовку, стать своим? Ничего не выйдет. Пора переставать откровенничать, ластиться и вилять хвостиком, как щеночек… Время быть колючим, как дикобраз».
10. Теперь хорошо
Солидный, с иголочки одетый восточный мужчина средних лет с ходу представляется сотрудником посольства Киргизии. Аристарх несколько озадачен, ибо, казалось бы, какое это имеет значение?
– Чолпон-Ата – симпатичный городок, – вспоминает Аристарх, побывавший однажды на Иссык-куле. – Роскошные горные шапки на другом берегу озера… Они будто парят над землей… У вас на родине очень красивые места. Просто очень…
– У нас теперь хорошо, – замечает на это представительный киргиз, с еле заметным акцентом. – Раньше казахи правили, а теперь сами. Теперь хорошо…
Уходит. Аристарх смотрит вослед: посольский сотрудник шагает, перекатываясь с ноги на ногу, как будто только что слез с малорослой, выносливой и быстрой киргизской лошадки – видимо, это у них в крови.
«И зачем надо было про горные шапки расписывать? – с легкой досадой думает Аристарх. – Теперь у них хорошо, видите ли… Да, каждый приезжий в Москве помнит о своей малой родине, гордится ею, подсознательно ищет встречи с ней за каждым московским поворотом. То же и с книгами. Открывая любую книгу, каждый читатель хочет прочитать о себе. Узнать на страницах свою жизнь – прошлую, настоящую или будущую. Или несбывшуюся. Или несбыточную. Даже если в книге описывается жизнь недосягаемая, невозможная, а человек жадно глотает страницу за страницей… И в этом случае он тоже узнает себя, но – потаенного, нереализованного, заточенного повседневностью в тюремные подвалы подсознания… Однако, как живуче во мне это желание быть хорошим мальчиком… Сделать человеку приятное, пусть даже незнакомому. В наше время это наивно, смешно и даже немного неприлично…»
11. Бедная мышь
Молодой человек катит тележку с двумя мощными колонками. Высокий и худой, хаер à la юный Роберт Плант. Электрогитара за плечами, как охотничье ружье. За ним поспешает его подружка – жизнерадостная русская красавица, роскошные пышные формы.
– Мы уже собирались выходить, и тут в квартиру забегает мышка! – рассказывает Аристарху словоохотливая красавица. – А квартира у нас на девятом! Как она туда попала? Гонялись за ней по всем комнатам, гонялись…
– Зашиб эту мышь е..чую… – мрачно припечатывает суровый Роберт. – Смартфоном…
Девушка смущенно смеется.
Аристарх впервые слышит, чтобы мышки забирались так высоко, а смартфоны годились для их забивания.
– Что у вас за микрофон? – интересуется хохотушка.
– Вокальный Шурик… – отзывается Аристарх, отвлекаясь от сбора своего музыкального хозяйства. – Хороший микрофон – это очень важно, хоть я и не профессиональный вокалист…
– Ты этим зарабатываешь, значит – профессиональный, – сурово прерывает Аристарха Плант.
– Ну, в том смысле, что я не обучался вокалу…
– А Рэй Чарльз обучался?
Все-таки склонность к самоуничижению – одна из самых пагубных черт характера, а порой прямо-таки фатальная. Аристарх оглядывается: подружка Планта выставляет раскрытый чемодан на два метра вперед. Суровый музыкантище подключает гитару к колонкам и отчаянно рубится под фонограмму в духе Led Zeppelin. Каменные стены перехода метро «Ленинский проспект» дрожат. Пассажиры инстинктивно втягивают головы в плечи, ускоряя свой извечный бег по тоннелям, ведущим из ниоткуда в никуда.
Аристарх прислоняется лбом к вагонному стеклу и смотрит в темноту туннеля. «Ведь мы все умрем… – думает он. – И я. И эта красивая девушка, только что чихнувшая на весь вагон. И этот мужик с тусклыми глазами и толстой барсеткой, что висит у него на груди, как заветная ладанка. Весь вагон умрет, ляжет скромно под землю. И другие люди будут стоять в метро. А придет время, и метро не станет. И даже самого Города, хотя Город и выглядит абсолютно вечным. И что останется? Или, быть может, кто… Останутся мальчик и девочка, играющие на берегу реки в камушки. Чур, мальчиком буду я…»
12. Лесной человек
Долговязый длиннорукий таджик скидывает со спины на пол вестибюля авоську с огроменным арбузом и двумя дынями-торпедами. Подходит к Аристарху, дружелюбно улыбается и тянется рукой к струнам.
– Нельзя! – строго говорит Аристарх, отстраняя инструмент.
Таджик не понимает. Улыбается и тянется к гитаре длиннющими жилистыми ручищами. Как гиббон, ей-богу. Аристарх делает шаг назад, повторяет еще строже:
– Нельзя, говорю!
Гиббон тянется к струнам, светло улыбается. Не, ну как ребенок малый.
– Да нельзя же! Это рабочий инструмент! – кипятится Аристарх.
Озадаченно почесав в затылке, лесной человек уходит, ловким движением закинув тяжеленную авоську на правое плечо, чуть сгибаясь под ее грузом. Похоже, впервые увидел гитару – это многострунное чудо чудное, диво дивное…
«Возмущаемся, что лезут с окраин, – думает Аристарх, глядя вослед уходящему. – Вспоминаем благословенные советские времена… С одной стороны, да – лезут, и приятного мало… Несовпадение культур, рост криминала и все такое… Но если вспомнить советские времена… Отец ездил на отдых по путевкам от моторного завода на Украину, в Трускавец, а еще куда-то в Прибалтику, в Грузию. И там продавали хорошее пиво на разлив, а к пиву – сосиски! в свободной продаже!.. Возвращался домой, в родную среднюю полосу, недоумевал – почему же здесь, в сердце страны, такая пустота на полках в магазинах? Крупы да килька в томате, да гниловатая картошка… Вот и получается, что сердцевина-то у огромной, великой страны пустая, с гнильцой. Удивляются, почему такая великая страна – и развалилась. А нечему удивляться. Не об окраинах нужно было заботиться, а о сердцевине. Или, уж по крайности – сначала о сердцевине, а потом об окраинах».
13. Как у костра
– Слова! Я не слышу слов!
Старик с благородной сединой в бороде и похоже, что глуховатый на оба уха. Он отказывается уходить, пока не расслышит слова. Накрученный на гитару дилэй сбивает его с толку. То правым ухом повернется к комбику, бедолага, то левым. Вплотную встанет, подальше отойдет – не слышит…
– Галич, Окуджава – эти имена тебе о чем-нибудь говорят?
– Говорят…
– Тогда ты должен понимать, что слова – самое главное! Ты можешь спеть безо всего этого? – с раздражением показывает на комбик и микрофон. – Как у костра!
Аристарх выключает комбик и поет в чистой акустике. Старик слушает внимательно, с напряженным интересом, одобрительно кивает головой, повторяя по ходу исполнения пьесы:
– Это да… Это хорошо… Да…
Уходит, забирая книжицу с текстами Аристарха и оставляя взамен смехотворную денежку. Аристарх поначалу немного досадует на старика, а потом привычно переключается на себя – он стал ловить себя на нехороших вещах. Выручка пересчитывается с приятным легким волнением, и если сумма набегает приличная, появляется благостная сытость, а если скромная – внутренний дискомфорт.