Алексей Ворм – Кодекс мужской чести (страница 4)

Я хотел не её, нынешнюю Анжелику с её холодным расчётом и горящими гневом глазами. Я хотел прекратить боль. Хотел вернуть тот старый, привычный мир, где было тепло и надёжно. Но этот мир был построен на лживом фундаменте. И вернуть его было нельзя. Только построить новый. Без неё.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями впиваются в ладони. Не для драки. Для концентрации.

– Уходи, – сказал я. Голос был чужим, низким и спокойным. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок.

– Сёма… – начала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые, сладкие нотки. Инструмент был настроен, палец лёг на клавишу.

– Уходи, – повторил я, перебивая. Жёстко. Без права на обжалование. – Той, к кому ты обращаешься, больше нет. И меня, который был с ней, тоже.

Я мысленно проговорил свои вопросы, как мантру, как присягу, которую дал сам себе. «Ты готов снова жить с человеком, которому не веришь? Готов проверять телефон, вылавливать ложь, жить в вечном стрессе? Готов, чтобы дети росли в этой атмосфере отравленного воздуха?»

Ответ был один. Нет.

Моё «хочу её» было слабостью. Осадком старой зависимости. И я направил эту энергию, этот пар, в другую турбину. Я хочу спокойствия. Я хочу уважения к самому себе. Я хочу дать своим детям здорового, сильного отца, а не загнанного быка. Я хочу свободы от этой лжи.

Я боролся не с ней. Я боролся с призраком прошлого и со страхом будущего в одиночку. То, что я чувствовал, глядя на ее прекрасное, ненавистное лицо – это были последние судороги этой зависимости.

Я сделал шаг назад и взялся за ручку двери.

– Прощай, Анжелика.

И захлопнул дверь. Не перед ней. Перед призраком. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Окончательный и бесповоротный. В тишине, что воцарилась за дверью, было слышно только биение моего сердца. Оно догоняло разум. Оно обязательно догонит. Я справлюсь.

Глава 4. «Развод по привычке»

Зеркало в прихожей возвращает моё отражение, искажённое утренней усталостью. Я снова дергаю галстук. Он мне не нравится. Слишком давит, этот проклятый шелковый удавкой. Или, наоборот, сидит слишком небрежно? А что, если Анжелика подумает, что мне всё равно?

Стоп.

Я ловлю себя на этой мысли и замираю, будто наткнулся на невидимую стену.

Сегодня развод.

Её мнение больше не имеет никакого веса. Вообще. Могу прийти в застиранной толстовке и потрёпанных штанах. Могу натянуть этот чёртов смокинг. А могу и не являться вовсе – подпишу бумаги потом. Дело-то житейское.

Взгляд сам натыкается на руку. На обручальное кольцо. Оно всё ещё на месте. По привычке. Старая, глупая привычка. Проворачиваю широкий ободок на пальце. Чужое уже. Чужое. Можно снять. Можно швырнуть в ближайший канализационный сток по пути в суд. Можно забросить в дальний ящик – как напоминание о том, что даже самая прочная сталь со временем даёт трещину.

Но суть не в этом. Суть в том, что мне больше не нужно для неё стараться.

И это осознание накатывает внезапно, обжигая изнутри. Горькое, колкое, но – освобождение.

Когда-нибудь будет другая. Не знаю, когда и какая. Сейчас это неважно.

Важно то, что я медленно снимаю кольцо. Оно поддается не сразу, будто не хочет отпускать. Кладу холодный металлический круг на дерево тумбочки.

А галстук… Галстук оставляю таким, как есть. Немного криво.

Потому что это теперь мой выбор. Только мой.

Семён Павлинцев вышел из дома, не оглянувшись.

Глава 5. Турция, вай-фай и бывшая

Всё было куплено и оплачено: путёвка «всё включено», белоснежный отель на самом берегу, тёплое море цвета бирюзы, которое я так хотел ей показать. Мечтал, как её глаза расширятся от восторга при виде этого простора. Анжелика две недели в восторге выбирала купальники, присылала мне фотографии, спрашивала, какой цвет мне нравится. Мы строили планы: объездить все экскурсии, научиться танцевать сальсу у аниматоров, найти тот самый ресторанчик с кальмарами, про который она читала в блоге. Я слушал её звонкий, захлёбывающийся от предвкушения голос и думал – вот оно, наконец-то. Точка перезагрузки. Мы забудем все скрипы и недосказанности нашего города, солёный ветер всё сдует.

А потом, за неделю до вылета, всё рухнуло. Не помню даже из-за чего. Очередная мелочь, пустяк. Но в её глазах снова вспыхнул тот самый холодный, знакомый огонь – огонь разочарования. Очередное «ты меня не понимаешь», «тебе всё равно», «я устала». Не крик, а тихое, ледяное шипение. И в итоге – мёртвое молчание в трубке, а затем и в мессенджерах. Два дня я пытался достучаться, но в ответ была только тишина, давящая, как бетонная плита. На третий день пришло осознание. Я больше не буду стучать в закрытую дверь. Мужчина должен знать, когда его время вышло. Я отменил её билет. Поехал один.

И вот я здесь. Вокруг всё то самое, что должно было означать «кайф»: загорелые, смеющиеся люди, зажигательная музыка, переливающийся огнями бар у бассейна, в котором полно симпатичных одиноких женщин с изучающими взглядами. Но вместо того чтобы жить этим, я сижу в шезлонге, вцепившись в телефон, и жду. Каждая частица моего существа прикована к этому холодному стеклянному прямоугольнику. Я жду, когда в мессенджере появится заветная серая галочка, превращающаяся в синюю – «прочитано». А потом – ответ. Любой ответ. Хоть слово. Хоть смайлик. Может, напишет: «Скучаю». Или «Как там?». Просто знак, что я ещё существую в её вселенной. Что этот разрыв – всего лишь пауза, а не конец песни.

Тишина. Она оглушает. Глуше, чем любой рёв баса из колонок. Она заполняет собой всё пространство между мной и этим праздным миром. Потому что я-то помню другую Анжелику. Ту, что могла зависнуть в переписке до шести утра, строчить сообщения пачками, смеяться до слёз над моими глупыми голосовыми. Она присылала мне стихи, которые находила, смешные мемы, фотографии облака, похожего на кота. Её смех в те ночи был настоящим, заразительным, я слышал его через сто километров. Я в этом был уверен. Или это была просто блестящая иллюзия, которую я с таким усердием сам себе создавал, игнорируя провалы и холод? А она не пишет.

Я чётко знаю, что она не в монастырь уехала. Не сидит у окна в платочке, сложив руки, и не вздыхает по Семёну Павлинцеву. Она там, в нашем городе, в его вечерних огнях. Где-то, где весело и шумно. Где есть другие люди – её подруги, с которыми она всегда была откровеннее, чем со мной, коллеги, возможно, даже другие мужчины. Тот самый новый архитектор из её фирмы, с которым она «просто выпила кофе». Где она сейчас улыбается, смеётся, флиртует, пьёт вино и не вспоминает обо мне ни секунды. Потому что если бы вспоминала – написала бы. Женщины устроены именно так. Если ты им нужен – они найдут тысячу способов дать об этом знать, даже не написав ни слова. Абсолютная тишина – это и есть самый чёткий, самый жёсткий, самый унизительный ответ. Приговор, вынесенный без права переписки.

Я вспоминаю, как она однажды, смеясь и уже на третьем бокале, рассказывала мне про свою прошлую поездку в Турцию. «Я буду звонить тебе каждый час!» – говорила она тогда кому-то другому, своему прошлому. А потом – раз: «Я прилетела», и два: «Я улетаю». А между этим – море, ночные танцы до упаду, новые знакомства, фотографии, от которых у того парня сводило скулы. И тот парень сидел где-то там, на самом дне её списка важности, в ожидании весточки. Теперь на его месте я. Семён Павлинцев, сорока лет от роду, успешный, волевой, знающий себе цену – сидит на шезлонге в раю и трясётся над телефоном, как мальчишка, ждущий смс от первой любви. Это зрелище вызывает во мне тошноту.

И тут во мне что-то щёлкает. Глухо, с металлическим звуком, будто сработал предохранитель. Срабатывает тот самый стальной стержень, который я в себе выковал годами побед и поражений. Тот, что не позволяет ползать, выпрашивать, унижаться. Чувства – чувствами, боль – болью. Но выше этого есть мужская правда, и она проста и беспощадна, как топор: нельзя вечно стоять на перроне, уставившись в пустые рельсы, когда твой поезд уже давно ушёл. Ты либо остаёшься немым памятником собственному малодушию, либо разворачиваешься и идёшь строить новую дорогу.

Встаю. Резко, чтобы не передумать. Откладываю телефон в сторону, на полотенце. Экран гаснет, унося с собой в темноту все призрачные надежды, все эти «а вдруг». Подхожу к бару. Заказываю текилу, не сок, а просто лайм и соль. Бармен понимающе кивает. Обжигающий глоток прожигает горло и ставит всё на свои места внутри. Ощущение ясное, жёсткое и чистое, как удар стеком. Больно, зато честно.

Поворачиваюсь спиной к телефону. Полностью. И смотрю на море. Настоящее, живое, дышащее. Оно здесь, оно шумит. И жизнь здесь, она кипит вокруг. Бармен, симпатичный усатый парень, поднимает на меня бровь, дескать, принял решение – молодец. А девушка с медными, как осенняя медь, волосами у бассейна, которая уже второй час поглядывает в мою сторону, наконец ловит мой прямой, уже не бегающий взгляд и улыбается. Смело, с вызовом.

Я улыбаюсь в ответ. Впервые за долгое время – свободно и искренне. Без оглядки на экран в голове, где тикают часы ожидания.

А когда она всё же вернётся – потому что они всегда возвращаются, когда чувствуют, что ты перестал ждать, что твоя жизнь больше не замерла в ожидании их звонка, – тогда и поговорим. Если, конечно, к тому моменту у меня ещё найдётся для неё что сказать. И если к тому времени в моём мире, этом живом, дышащем мире, ещё останется для неё место. А это уже вопрос.