Алексей Волынец – Неожиданная Россия. XX век (страница 50)
Но даже экономист Фролов едва ли предполагал в те дни, насколько близко к истине его апокалиптическое пророчество. Уже через неделю забастовки собственники скважин согласились принять все требования рабочих. Вместе с нараставшим политическим и экономическим хаосом это лишь усугубило общий кризис. По итогам 1917 года нефтедобыча в Бакинском районе упала на 21 %, впервые за сорок с лишним лет на берегах Каспия не приступили к бурению ни одной новой скважины.
Однако положение в Баку тогда могло считаться благополучным по сравнению с нефтеносным районом Грозного. Перед февральской революцией на берегах Терека добывалось пятая часть чёрного золота Российской империи, грозненская нефть была дешевле бакинской и лучше по качеству. Однако уже осенью 1917 года, по мере ослабления государственной власти, вокруг Грозного развернулись настоящие бои с чеченскими повстанцами – и к ноябрю пожары уничтожили здесь 77 % нефтяных вышек.
Накануне октябрьской революции из Грозного в Петроград ушла телеграмма: «Нефтяные промыслы, дававшие ежемесячно 5–6 миллионов пудов нефти, разгромлены и сожжены полностью. Восстановление промыслов при настоящих условиях невозможно…» Уже после всех революций и гражданской войны экономисты сосчитают, что в грозненских пожарах, вспыхнувших в том октябре, сгорело нефти на сумму, равную четверти годового довоенного бюджета Российской империи.
Глава 24. Рождественские каникулы накануне гражданской войны
Столетие назад Россия, не смотря на все потрясения мировой войны и двух революций, всё равно готовилась к новогодним праздникам и каникулам. В этом наши предки не сильно отличались от нас. Пожалуй, первое отличие 1917 года от текущего заключалось в календаре и дате главного праздника. В те уже далёкие дни страна, даже при новом «социалистическом» правительстве Ленина, всё ещё жила по старому юлианскому календарю. Главным же праздником был не сам Новый год, а православное Рождество.
Из-за разницы в календарях, день, который для Западной Европы стал последним в 1917 году, для России всё ещё был ничем не примечательным 18 декабря. «Погода была не холодная, 5° мороза, ветреная и со снегом. Долго оставался на воздухе. Пилил дрова» – так буднично отметил те сутки последний русский царь Николай II. К тому времени он уже восьмой месяц был просто «гражданином Романовым».
Отрекшийся император ровно век назад находился в Тобольске, куда его отправило ещё Временное правительство. Царская семья вполне комфортно проживала со свитой из полусотни человек в доме бывшего губернатора, под охраной трёхсот солдат из бывших гвардейских полков Петербурга.
Новая власть большевиков пока ещё не вспоминала про бывшего царя – куда больше её волновали сторонники недавно свергнутого Временного правительства. Часть бывших министров Керенского встретила тот день (31 декабря по Европе и 18 декабря по России) в тюремных камерах Петропавловской крепости. «Уже три недели ареста прошло. Как незаметны они и в то же время как томительны. Безумие хозяев Смольного все разрастается. Они думают, что нанесли смертельный удар капитализму, захватив банки…» – записал в тюремном дневнике Андрей Шингарёв, бывший министр финансов Временного правительства.
В тот день по стране уже зрели очаги будущей гражданской войны. В Новочеркасске, под охраной казаков атамана Каледина, 18(31) декабря 1917 года в гостинице «Европейская» прошло совещание будущих лидеров белого движения – генерал Деникин тщетно пытался примирить амбиции генералов Корнилова и Алексеева. Это именно Алексеев в феврале того года заставил царя Николая II подписать отречение, а Корнилов в сентябре едва не сверг Керенского. Теперь генералы готовили совместную войну против большевиков, но рассорились и, проживая в соседних гостиничных номерах, общались между собой только письменно…
Для лидера большевиков и нового властителя страны Ленина тот день тоже был рядовым. Даже революционный вождь, как и все прочие люди, продолжал ещё жить по старому календарю. Поэтому 18(31) декабря 1917 года он завершал в Смольном в текучке канцелярских решений – подписал очередной денежный транш «на содержание временной канцелярии Учредительного собрания», выделил 49500 руб. командиру отряда «Защиты прав трудового казачества». Отряд этот отправлялся на Дон для «борьбы с контрреволюцией в области казачьих войск» – то есть для ареста Деникина, Корнилова и прочих генералов, как раз ссорившихся в тот день в новочеркасской гостинице.
Впрочем, приближение традиционного праздника чувствовал даже Ленин – в тот день, среди прочего, он обсуждал проект постановления «О рождественских наградных служащим правительственных учреждений». Около 9 часов обсуждение вечера прервало экстренное телефонное сообщение ЧК об аресте членов «Союза защиты Учредительного собрания», пытавшихся самочинно открыть его заседание. Спустя ещё час к Ленину прибыл Сталин с докладом о боях «на Оренбургском фронте», где около тысячи сторонников большевиков вели бои с двумя тысячами казаков атамана Дутова, не признавшего свержение Временного правительства. Это были первые, ещё не массовые всполохи разгоравшейся гражданской войны.
Тот будничный для России день Ленин всё же завершил историческим действием – около полуночи подписал декрет о независимости Финляндии. Впрочем, сами финны к тому времени уже три недели считали себя официально независимыми.
Рядовых обывателей, за две революции вдоволь нахлебавшихся политики, накануне праздников волновали уже куда более приземлённые вещи. Нарастал экономический кризис. В Москве бывший старший приказчик (как бы сегодня сказали, менеджер среднего звена) Никита Потапович Окунев за трое суток до Рождества писал в дневнике:
«Каждый день выходят новые “декреты”, и их было столько, что, кажется, всё уже теперь у нас разрушено и в жизни такой сумбур, с которым не справятся никакие силы… Дают хлеба по карточкам 1/4 фунта на чел. в сутки. Но на Сухаревке открыто торгуют ржаным хлебом и мукой, но Боже мой! – какие цены: черный хлеб – 2 р. 50 к. за фунт, белая мука – 150 р. за пуд. Курица дошла уже до 10 р., окорок ветчины до 150 р., чай – 12 р. фунт, сахар – 6 р. фунт, сапоги простые – 100–150 р., молоко – 1 р. 25 к. кружка (два стакана), спиртом торгуют по 1500 р. за ведро… Как это всё ни нелепо, но бойкота продавцам нет и даже, что называется, рвут нарасхват всё, что ни продавалось бы».
Вдалеке от столиц, точно такой же приказчик Матвей Титович Бабошко из города Кобеляки Полтавской губернии за сутки до Рождества тоже отметил в личном дневнике предпраздничный потребительский бум: «Всё это время в городе спокойно. Удалось достать керосина. Гражданская война разгорается – везде анархия и безпорядки. Получили галоши “Богатырь” 880 пар. Продавали по 20 р. за пару. Покупателей явилась такая масса, что чуть не разгромили лавку… Получили наградные к празднику 45 р. Погода всё время хорошая, но очень холодно, мороз до 20°».
В сельскохозяйственной провинции, «ближе к земле», с продуктами было полегче, и 45 руб. премии позволили приказчику Бабошко приготовить к празднику неплохой стол. До настоящего голода и озверения гражданской войны оставалось два года.
Генерал Алексей Будберг, в скором будущем военный министр правительства Колчака, в те последние дни 1917 года находился в Петербурге. Накануне Рождества он запишет в дневнике о последних новостях из Бреста, где шли мирные переговоры большевиков с германцами: «В Главном Управлении Генерального Штаба сообщили, что вчера вечером приехали Ленин и Троцкий и заявили, что положение с миром почти безнадежно, так как немцы наотрез отказались признать принцип самоопределения народов; поэтому совет народных комиссаров считает необходимым во что бы то ни стало восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну. Представители Генерального Штаба заявили, что восстановление боеспособности существующей армии совершенно невозможно…»
В дореволюционном прошлом эти два дня – Сочельник и Рождество – были пиком празднеств при смене года. Но ровно век назад, на исходе 1917-го, именно эти дни для многих стали поводом к горьким раздумьям.
«Вчера и сегодня утром делались обычные приготовления к празднику, и мы с женой думали: еще никогда не было такого ужасного Рождества как это… Еще никогда, кажется, я не чувствовал так остро бунт многомилионной черни против маленького ядра цивилизованных людей в России» – запишет в дневнике профессор истории Московского университета Юрий Готье. Наивный историк едва ли предполагал, что на самом деле всё ещё не так плохо, если можно делать «обычные приготовления к празднику». Следующие три года и «маленькому ядру цивилизованных людей» и «многомиллионной черни» будет совсем не до празднеств.
В отличие от Москвы, в Петрограде с продуктами было заметно хуже. Генерал Будберг в день праздника зафиксирует в дневнике: «Печальное, небывало грустное Рождество. Сидим во мраке, электричество дают вечером от 9 до 10 часов, а свечи не по карману. Праздничное довольствие выразилось в даче ещё одной восьмой фунта хлеба…»