Алексей Владимиров – Четверо легендарных (страница 7)
— Товарищ начдив! Разрешите и мне…
Блюхер посмотрел на бойца, на повязку, которую он не успел сменить, на побуревшее уже пятно крови, проступившей через бинт, и резко ответил:
— Останетесь здесь! — И, еще раз взглянув на бойца, добавил мягче: — Обещаю вам, скоро получите очень важное задание…
Три часа сотрясалась земля от взрывов, три часа, не смолкая, били пулеметы, три часа штурмовали красные бойцы твердыни Турецкого вала.
Наступление началось около полуночи.
В два часа был взят опутанный проволокой ров.
В три часа, перейдя вброд Перекопский залив, бойцы Блюхера зашли в тыл противнику с противоположной Литовскому полуострову стороны.
В половине четвертого пал Турецкий вал.
…Блюхер стремительно вошел в штаб. Лицо его стало черным от пыли, гари, бессонных ночей. И поэтому было особенно заметно, как ярко горели его глаза, Начдив улыбался.
Боец вскочил и шагнул к начдиву.
— Я обещал — и выполняю обещание. Вы получаете очень важное задание… — Он открыл блокнот и на секунду задумался.
Написать о десятках безуспешных атак, о том, как раненые отказывались идти в госпиталь, как истрепанные, поредевшие полки и бригады отказывались сниматься с передовых позиций и уступить место другим частям, как истекающая кровью дивизия все-таки выбила врага! Нет, обо всем этом — потом! А сейчас коротко и самое главное — в Москве очень ждут этого сообщения.
И карандаш начдива быстро побежал по бумаге.
«Доблестные части 51-й дивизии, — писал Блюхер, — в девять часов прорвали последние Юшуньские позиции белых и твердой ногой вступили в чистое поле Крыма».
ВСТРЕЧА
Конечно, Томин знал, что на поезда надеяться нельзя: ходят без расписания, как придется. Но все вышло еще хуже, чем предполагал, — прибыл на целых три дня позже.
В Чите Томину раньше никогда не приходилось бывать, и все-таки, хоть поезд и прибыл ночью, он решил сразу отправиться в штаб.
На привокзальной площади от случайного прохожего узнал дорогу и зашагал по притихшим улицам. На душе было неспокойно: в штабе ли Василий Константинович? Ведь он просил прибыть возможно скорее, Предчувствие не обмануло: в штабе сообщили, что главнокомандующий в командировке.
Томин досадливо махнул рукой, но тут же улыбнулся, представив, как через день-два войдет к Блюхеру и скажет:
— По вашему вызову прибыл!
А потом… Потом они вспомнят переход через Уральские горы и башкирские степи, расскажут друг другу, что было с каждым из них за три минувших года… Ну и, конечно, поговорят о делах сегодняшних…
В мае 1921 года белогвардейцы при поддержке японцев совершили во Владивостоке контрреволюционный переворот, И теперь армия генерала Молчанова копила силы, готовилась «к походу на Кремль». В это тревожное время и направила партия на Дальний Восток Блюхера.
В ту пору на Дальнем Востоке регулярной армии, по существу, еще не было — отдельные, разбросанные по городам и железнодорожным станциям части. Да и в них неорганизованности и безалаберщины хоть отбавляй. Надо было в короткий срок перегруппировать и укомплектовать части, сократить число штабных и тыловых организаций, заняться обучением войск.
Конечно, Томин понимал, как занят главнокомандующий Народно-революционной армии, и все-таки его терпение скоро стало иссякать. Портило настроение вынужденное безделье. И когда на девятый день опостылевшего ожидания в штабе, наконец, сообщили: «главнокомандующий у себя», он чуть не бегом направился на вокзал, где среди переплетения запасных путей стоял вагон Блюхера.
— Василий Константинович! — больше Томин сказать ничего не успел: Блюхер стиснул его в объятиях, да так, что в глазах потемнело. — Ну и силища!
— А знаешь, на гербе Ярославля изображен медведь, — серьезно сказал Блюхер, — это потому, что медведей много водилось когда-то в тех краях. Вот я один из них, ярославских медведей… — И вдруг рассмеялся задорно и весело.
И все-таки Томин сразу заметил, какие глубокие черные тени залегли у него под глазами.
«Устал главком», — подумал Томин. И тут же поспешил предупредить:
— Я ненадолго. Только заявиться…
— То есть как ненадолго? Когда же и поговорить, если не сейчас. Вот только минуту обождать придется, а потом мы соорудим чайку и поговорим! — Он крепко потер наголо выбритый затылок и принялся просматривать какие-то бумаги…
Томин прошелся по старенькому, с облупленной краской на стенах вагону. Подошел к столу — оперативные карты, испещренные пометками, книги. Перелистал некоторые из них. И вдруг увидел лежащую чуть поодаль маленькую книжонку. Она была раскрыта. «Стихи», — удивился Томин.
— С казанской поры пристрастился, — сказал главком, на минуту оторвавшись от бумаг.
А потом начал рассказывать о том, как после демобилизации из царской армии решил учиться. Да не просто решил, а чувствовал неодолимую потребность в этом. И каждый вечер после работы ходил в Собачий переулок к студенту-репетитору, А студент попался лихой: брался за одну зиму пройти полный курс гимназии. Зато уроки задавал без всякой пощады. Один за другим «исчезали» ученики, не выдерживая такой нагрузки. Только Блюхер выдержал: так велика была тяга к знаниям.
«Трудная» зима не прошла даром. Когда на заводе Блюхеру поручили обучать молодых рабочих — «горчичников» (так называли на Средней Волге городских бедняков), они долго не верили, что их наставник такой же рабочий, как и они.
— Неизвестно, чему я их больше учил: токарному делу или политграмоте, — улыбнулся Блюхер.
Он замолчал, очевидно что-то припоминая, и Томин решил, что наступило время поговорить о делах.
— Василий Константинович, вот я приехал…
— Хорошо, что приехал. Нам сейчас позарез хорошие командиры нужны. Поэтому и вызвал, — кивнул Блюхер, продолжая думать о чем-то своем. Потом нарочито грозно сказал: — Подожди с делами. Все дела да дела! — И, взяв из рук Томина книжку стихов, улыбнулся: — А это разве не дело? Я вот иногда чувствую — устал до смерти, надо бы поспать. А спать некогда, через час оперативное совещание или еще что-нибудь. И я принимаюсь за стихи… И всегда думаю: почему они так действуют на меня?
— Не всякие ведь стихи.
— Верно. Но ведь есть такие, что сразу за душу берут. Вот послушай…
Когда ординарец приоткрыл дверь в салон, он увидел, что главком стоит у окна и что-то горячо и громко говорит.
Ординарец подумал, что Блюхер отчитывает нового командира, и хотел уже осторожно прикрыть дверь, но вдруг понял, что главнокомандующий читает стихи.
Закончив читать, Блюхер улыбнулся и сказал:
— Вот сейчас в отрядах мы создаем школьные команды. Бойцы будут готовиться к боям и грамоте обучаться. И не только для того, чтобы газеты и политическую литературу читать. Но и стихи тоже! Иной раз они помогут понять то, что раньше невдомек было. Иной раз заставят помечтать о той жизни, за которую воюем. А без этого нам, Николай Дмитрич, никак нельзя!
Ординарец осторожно прикрыл дверь и схватил трубку надрывавшегося телефона.
— Главком занят! — строго сказал он. И, подумав, добавил: — Важным делом, без которого нам никак нельзя!
«НИЧЕЙНЫЙ» КОНЬ
На окраине села гомонила и шумела толпа партизан. Одни расположились на склоне холма, под которым протекала мелководная речушка, другие сидели на перекладине изгороди, то и дело срываясь с места, чтобы принять участие в шумном споре.
В планах командования Народно-революционной армии особое место отводилось дальневосточным партизанам. Многочисленные партизанские соединения должны были стать частями армии, действовать, подчиняясь единому плану. Но для этого в первую очередь надо сделать их слаженными, организованными. А нововведения не всем приходились по вкусу.
Вот и в этом отряде нашлись сторонники старых порядков: «Кому хочу — тому и подчиняюсь, на то мы и партизаны». Невзлюбили они командира — уж больно требовательный! — и начали настраивать против него остальных партизан и молодых необстрелянных бойцов. Надеялись, что «всем миром» удастся Сместить командира и поставить во главе отряда «своего человека».
Спор разгорался. И за шумом, выкриками, улюлюканьем и свистом никто не услыхал, как за деревьями, на том берегу речушки, затарахтел, а потом затих мотор. Никто не обратил внимания на военного, который вышел из рощи, посмотрел на деревню, на толпу партизан и зашагал через речку по мелководью. Не заметил никто, как военный появился у изгороди и остановился, прислушиваясь к голосам спорящих.
Особенно распалился парень с вихрастым чубом, выпущенным из-под сбитой набекрень фуражки. Он был главным противником но э ведений. Он и метил в командиры отряда. Ничем его не смутишь — на все готов ответ.
Враг того и гляди двинется? Справимся. Приказ из штаба пришел? Знаем мы этих писак, они там сидят да бумажки пишут, а мы расхлебывай! И главный довод:
— Раньше неплохо воевали. И теперь справимся! А насчет дисциплины — так не для того мы свободу завоевали, чтоб опять кому-то подчиняться.
Военный подошел к спорщикам:
— А я думаю, с такими порядками вы теперь много не навоюете.
Чубатый уже приготовился было дать отпор нежданному противнику, но остановился на полуслове. И, оглядев его с ног до головы, спросил:
— А ты кто такой будешь?
— Блюхер.
Чубатый сразу сник и, пробормотав что-то, исчез за спинами бойцов. А к Блюхеру со всех сторон сразу потянулись партизаны: как же, сам главнокомандующий прибыл. Ведь большинству никогда не приходилось с ним встречаться. Со всех сторон сыпались вопросы. И о том, что там беляки задумали, и о том, когда, наконец, разделаемся с ними.