Алексей Владимиров – Четверо легендарных (страница 12)
В то утро Ян, как всегда, направился к голубятне — взмыли в небо два белокрылых красавца турмана. Ян, не отрывая глаз, следил за полетом своих любимцев. И не заметил, как появился Бер, хозяин всего, что окружало Яна: и реки, и леса, и дома, в котором он родился.
С этим Ян уже свыкся, но вот, что у него нет права гонять турманов, он еще не знал. А может, Бера просто раздражал его нарушавший тишину свист?
Так или иначе, он взмахнул хлыстом, и жгучая боль обожгла щеку Яна. Не помня себя от гнева и обиды, Ян схватил подвернувшийся под руку камень и швырнул его в помещика. Бер увернулся. И все-таки сердце Яна замерло: что сделает теперь этот человек с ними?
К счастью, отцу удалось уговорить помещика простить мальчишку: он обещал Беру наказать Яна.
Для отца поступок сына был непонятным, ужасающим. Он всю жизнь покорно переносил лишения, не протестуя, не возмущаясь, — так уж на роду написано. И вдруг в его семье эдакий Железный Мартын объявился.
В Латвии всякий знает сказку о сыне кузнеца Мартыне — историю о выкованном из железа мальчике, который стал защитником бедняков. Его сердце не знало страха, а меч — поражений.
Пожалуй, в другое время Яну пришлось бы по душе это имя. Но тогда ему было не до того. Он боялся, что слова отца сбудутся и им в самом деле «придется по миру идти». Отцовские страхи улеглись, а вот второе имя осталось — стало подпольной кличкой Яна Фабрициуса.
Железный Мартын был хорошо известен латышским стрелкам. Кое-кто из командиров знал его еще по окопам империалистической войны. А кто не знал лично — не раз слышал о мужестве, энергии и находчивости Фабрициуса. И все-таки не верилось стрелкам, что он сможет что-то изменить. Поредевшей в недавних боях бригаде в первую очередь нужны подкрепления. А на это рассчитывать не приходилось.
Фабрициус появился в ту минуту, когда его меньше всего ждали. Поздоровался и, оглядев командиров, строго сказал:
— Я вас не узнаю, товарищи. Что за вид? Какой пример вы подаете бойцам? Стыдитесь!..
Пока командиры торопливо приводили себя в порядок, он не проронил ни слова. Только внимательно смотрел на усталые лица. Измучились люди. Кажется, постарели за эти дни. Но именно поэтому распущенность вдвойне недопустима. Где разгильдяйство — там и неверие в победу. А без этого успеха не жди. И хоть комиссар чувствовал, как тяжело сейчас на душе у командиров, он был суров.
— Может быть, вы не знаете, что в рижских тюрьмах томятся наши братья? Может, не слышали, что дула английского крейсера, стоящего на Даугаве, направлены на рабочие кварталы? Нас ждут как спасителей, а мы застряли здесь, у «ворот» Риги, в одном переходе от города. Почему?
Командиры молчали. Что они могли ответить на горький упрек, звучавший в словах комиссара? Но ответить было нужно. И прежде всего комбригу.
— У нас большие потери. А у противника… Против каждого стрелка десять-пятнадцать солдат. И потом эти укрепления… Три раза пытались…
— И совершили ошибку, — подхватил комиссар. — Сами посудите. У противника численный перевес, к тому же сидят немцы под бетонированными или железными колпаками. Все траншеи оплетены колючей проволокой. Никакие лобовые атаки им не страшны.
И военный комиссар подробно изложил свой план.
Обойти
Командиры разошлись по своим частям. Ушел и Фабрициус.
К ночи небо затянуло тучами — повалил снег. С каждой минутой снегопад усиливался, и скоро уже в двух шагах ничего нельзя было разобрать.
«Только бы подольше шел снег, — думал Фабрициус. — Две роты, посланные в обход укреплений врага, уже близки к цели. Им придется штурмовать крепость с наиболее опасной стороны: там, на подступах к укреплениям, немцы вырубили >все деревья — можно держать под прицельным огнем всех, кто вздумает подобраться к позициям. Но при такой снежной круговерти прицельного огня не будет…»
Комиссар посмотрел на часы. Стрелки приближались к цифре 12.
В полночь прогремел первый выстрел. И тотчас загрохотало все вокруг.
Не ожидавшие ночной атаки, да еще с двух сторон, немцы открыли беспорядочный огонь.
А артиллерия красных била прямой наводкой…
Фабрициус прислушался — стрельба немцев начала стихать. Немцы удирали, считая, что укрепления окружены.
Накинув шинель, комиссар вышел из штаба. Сильный порыв ветра швырнул ему в лицо горсть колючих снежинок. Но Фабрициус не застегнул шинель.
— С Новым годом, — тихо сказал он. — С Новым годом, моя Латвия…
БАТАРЕЯ
Утро выдалось удивительно ясное, тихое. Только искрящиеся на солнце высокие сугробы, комья снега на ветвях напоминали о недавней метели. Может быть, потому, что все вокруг белым-бело, а впереди — теперь уже совсем близко — такая долгожданная Рига, вспомнилось вдруг Фабрициусу, как он пытался бежать в Латвию из далекой забайкальской ссылки…
О побеге он думал постоянно — греясь у костра и шагая по таежным тропам, собираясь на охоту и сидя в маленькой, засыпанной чуть не до самой крыши снегом избушке, где снимал угол. Но придумать ничего не мог. Да и не так это просто: до латвийской земли многие тысячи километров.
И вот однажды вместе с двумя товарищами, такими же страстными охотниками, добрались до Берингова пролива. Первое, что заметили: неподалеку от берега стоит на якоре какое-то потрепанное суденышко. И сразу ожили надежды: может, удастся выбраться на нем за черту поселения?
Суденышко принадлежало контрабандистам, промышлявшим незаконным вывозом пушнины, а у охотников был кое-какой запас добытых ими шкур. «Плата» устроила контрабандистов. И в ночь накануне отплытия ссыльные перебрались на судно. Их поместили в глубине трюма. Поутру суденышко подняло якорь и вышло в открытое море.
Комиссар улыбнулся, вспомнив, как, лежа под шкурами в душном трюме, высчитывал, когда доберется к своим старикам. Это казалось вполне достижимым — лишь бы судно вышло из территориальных вод царской России. А там уж окольными путями можно и в Латвию добраться. Но не сбылись надежды.
Судно контрабандистов перехватил сторожевой крейсер. Беглецов извлекли из трюма, проверили документы, а затем отправили обратно.
И вот он здесь, на латвийской земле…
Фабрициусу и верится и не верится, что где-то уже совсем неподалеку течет спокойная, поросшая камышами Вента и шумят вековые деревья, под которыми он бегал босоногим мальчишкой.
Но комиссар понимал: хоть и прорвали укрепления врага — он еще не разгромлен, у него еще есть резервы, еще предстоят упорные бои.
И, словно подтверждая мысль комиссара, вдали показалась темная точка. С каждой минутой она увеличивалась, росла, и вскоре уже был отчетливо виден ползущий по заснеженному полотну бронепоезд.
Комиссар поднял бинокль. Да, как и следовало ожидать, за бронепоездом развернутой цепью двигались немцы.
Фабрициус с тревогой оглядел неглубокие окопы, отрытые красноармейцами в снегу, — только что заняли эти позиции и не успели еще как следует закрепиться.
А бронепоезд подходил все ближе и ближе…
Грохнул залп — бронепоезд ударил сразу из всех бортовых орудий. Белые, сверкающие на солнце фонтаны снега взлетели вверх и рассыпались серебряной пылью. Залп, к счастью, был неточным. Но сейчас немцы пристреляются, и тогда…
И снова вздрогнул воздух. Но на этот раз залп прогремел из рощи — это стреляла батарея. Первый же снаряд сорвал дверь у одного из бронированных вагонов. Второй повредил бортовое орудие.
Бронепоезд остановился, отошел назад и обрушил всю свою огневую мощь на рощу.
Прошло несколько минут — бойцы ждали ответных залпов, но роща молчала. Значит, немцам удалось уничтожить батарею. Сейчас бронепоезд снова перенесет огонь на окопы, затем пойдет в атаку пехота…
И вдруг бойцы увидели человека, бегущего по снежной целине к роще. С бронепоезда тоже увидели его и послали длинную пулеметную очередь. Человек упал, полежал секунду на снегу и снова короткими перебежками, от ложбинки к ложбинке, от сугроба к сугробу, двинулся к роще. Теперь по бегущему человеку били уже два пулемета. Даже издали было видно, как пули вспарывают снег то впереди, то позади бегущего. Иногда казалось, что пулеметная очередь накрыла его, но человек снова вставал и снова бежал, все приближаясь и приближаясь к роще.
И вот он скрылся за деревьями.
С бронепоезда начали бить по окопам латышских стрелков, и в эту секунду роща ожила — ударило орудие. Стреляла лишь одна пушка. Но почти каждый снаряд попадал в цель.
И бронепоезд, не выдержав прицельного огня, стал отходить…
Когда дым рассеялся, раненый командир батареи приподнялся и увидел возле орудия высокого широкоплечего бойца.
— Спасибо тебе, — сказал командир батареи. — Вовремя подоспел.
Боец склонился над ним.
— Сейчас пришлю санитаров.
— Спасибо, — повторил раненый. — А ты хороший наводчик. Как фамилия-то, скажи, доложу Фабрициусу.
— Не надо докладывать: он знает, — ответил комиссар, думая о том, что надо торопиться, надо использовать отход бронепоезда и поднять людей в атаку…
Через день, измученный, но счастливый, вошел Фабрициус в штаб бригады. Минуту сидел задумавшись, потом взял карандаш…