Через время, через мрак.
Он летит над быльём, над болотиной,
Над соломенным чучелом Родины,
Защищающим мёртвый пустырь,
Как последний донской богатырь.
Он летит над дремучей околицей,
Над запойною русскою вольницей,
А в лицо – то исчадье болот,
То кирпич с омертвелых широт.
Он летит над угрюмыми хатами,
Над сиротскими злыми заплатами,
Над старушьими бельмами глаз,
А бельмо – то Афган, то Кавказ.
Как на Доне, на реке,
Билась звёздочка в муке,
Но была то не звезда,
А старушечья слеза.
И летел Иван-дурак
Через время, через мрак,
Над высоким бережком,
Сквозь игольное ушко.
«Ты меня называла «мальчаткой…»
Ты меня называла «мальчаткой»
Бедная Антонина Иванна.
Это в городе кресла-качалки,
А в тайге время – хлеб. Дорожи…
Приходили соседские дети.
Пахло травами терпко и пряно.
Сколько помню: готовилась к смерти…
Потому-то так верила в жизнь.
Далеко отступали метели,
Замирали за окнами ели,
Если голос твой, свечкой согретый,
Не спеша над шитьём напевал.
Но, бывало, иголка ломалась.
И тогда ты, конечно, смеялась.
Говорила: «Злодей умер где-то.
Так ему неча тут баловать!»
Ни читать, ни писать не умела.
Но могла слышать речь старых сосен.
А порою рукой между делом
Проведёшь по холодной росе,
Да и скажешь: каким будет август!
Да и скажешь: какой будет осень!
Может быть, только капельку правды
Утаишь, ведь она не для всех.
«Стариками горбатилось лето…»
Стариками горбатилось лето
Меж войною и детством сирот.
Мама, как ты забудешь об этом!
Ты мне скажешь, мол, это не в счёт.
Будет вечер дрожать слабой свечкой,
И почудится снова тебе,
Будто бабушка села у печки,
Колыбельную песню запев.
Мама, пусть нам поведает небо
Про тот лютый, про сорок второй.
Стыла бабушка в давке за хлебом
С нерождённою, мама, тобой.
А спустя тридцать лет у колодца,
Дав мне хлеба, сказала: «Расти.
Чадо сыто – и Боже смеётся,
Чадо плачет – и Боже грустит».
Мама, мама, о чем мы полночи
Говорим, будоража сердца? 
