Не купол, в котором сплетается хор,
А в сече помятый отцовский шелом.
Я под гору мимо – пасхальным яйцом —
С душой-погремухой, прожжённой до дыр.
И жжёт мне в затылок огромный шелом,
Больной, как земля, и несчастный, как мир.
А небо молчит. Под высоким крестом
Сиять куполам не одну сотню лет.
Но молния в небе не вспыхнет копьём,
Копьём Пересвета в зияющей мгле.
Я под гору мимо – пасхальным яйцом —
С душой-погремухой, прожжённой до дыр.
А мальчик поёт, разлучённый с отцом,
Больной, как земля, и несчастный, как мир.
«Ломает сухорукая тоска…»
Ломает сухорукая тоска.
С войны под сердцем поселилась пуля.
Плешь на ушанке. Бывший сын полка.
А ныне пьющий и немного жулик.
Заплывшие глаза, лица сморчок,
Под милостыню – выцветшая скатерть,
Протез фиктивный, орден, пиджачок,
Шершавая, длиною в старость, паперть.
Всё что осталось от безумных дней.
И я спросить решился неумело:
«А было ль счастье?»
«Было. На войне».
И кисть, в кулак сжимаясь, захрустела.
«Дом безлюдный весной в половодье…»
Дом безлюдный весной в половодье
Неуклюже подходит к воде.
И глядится в неё и находит,
Что не та уже крепость у стен.
А внутри его заспанный ветер.
И скрипит ветру дом: «Решено.
Вот сгорю – будет лёгким мой пепел.
Ты посыпь свою голову мной.
А потом размети что есть силы.
Никому ничего не оставь.
Как же всё-таки невыносима,
Жилы тянущая пустота!
Изнутри выжигает немота.
А снаружи – то солнце, то снег.
Нелегко умереть за кого-то.
Жить вдвойне за кого-то трудней.
Принеси искры, друг ты мой ветер,
И раздуй так, чтоб ахнул восток,
Чтоб в последний раз на белом свете
Обогреть я кого-нибудь смог.
Ну, а если никто не проводит,
Стон никто не услышит в огне,
Пусть хотя бы река в половодье
Потеплеет, прижавшись ко мне».
Дом затих. Глухо вскрикнула крыша.
Ей в ответ звякнул ржавый замок.
Ветер старого друга услышал.
Ветер старому другу помог.
«Как на Доне, на Дону…»
Как на Доне, на Дону
Кошка сцапала луну.
Стала в небушке дыра.
Из дыры Иван-дурак
Вылетает на коньке,
На Коньке на Горбунке.
И летит Иван-дурак 
