Когда меж Харибдой и Сциллой пойдёшь.
Я тоже там был. Ничего не вернёшь.
Всему своя книга.
Ступай. Пусть в лучах бесконечной зари
Улыбка до кончиков пальцев горит,
А сердце не дрогнет.
Ступай. Пусть твердят, мол, за шерстью овцы.
Да что они знают, скупцы и глупцы,
О звёздах в ладони!
Смелее – пустует скамейка гребца.
На ручке весла виден след от кольца.
Молчу. Всё проходит.
Вослед тебе пыль тяжела, как вина,
Взметнётся над брегом и выступит на
Моём переплёте.
«Над Смирной стойкий дух покоя…»
Над Смирной стойкий дух покоя.
Застыла дымки пелена.
И у гекзаметра прибоя
Стопа скалой усечена.
Как уголь тлеет песня где-то.
Потухла, выдохлась луна.
Овчина облака надета
На длинный посох чабана.
Не дрогнет пепел древней веры.
Веслом не шелохнёт Харон.
Песочный черновик Гомера
Давно ветрами разметён.
Ил наступает. Вот уж море
Отходит от былых портов.
Последним эллинским укором
Белеют кости городов.
«Открой окно в начальные миры…»
Открой окно в начальные миры.
Пусть крикнет громко, длинно и печально —
Из сна сизифовой глухой горы,
Нет, не случайно, выпавшая чайка.
Открой окно на колокольный звон.
Потянет рыбным духом от залива.
И утреннюю дымку шелест волн
Наполнит метрикой квантитативной.
Коринф, Коринф, я слышал о тебе,
Когда вмещался целый мир в учебник.
Дожди в окне напоминали стебли
Античных трав и путались в судьбе.
Порывы ветра как младенца сон.
Колени скал ударятся, но голубь
Успеет, вдохновленный Аполлоном.
И высь сольётся с морем в горизонт.
Прости, Эллада, трепет не сберёг.
Твой запах был со мной в далёком детстве.
Всё кончено. Лишь пыль былых дорог.
Блуждает речь, лишённая наследства.
«На курган занесло серым ветром меня…»
На курган занесло серым ветром меня.
Засверкала широкая Волга.
И сквозь толщи земли был мне голос коня.
И сказал он: «Я ждал тебя долго!
Помнишь, как пировал ты с дружиной в траве,
Как тогда ты напился кромешно?
Лучше нечего было желать татарве».
Я ответил: «Не помню, конечно».
«Вспомни, как побурела под брегом вода.
Но тебе было этого мало!
А ещё вспомни жуткие блики, когда 
