Алексей Витаков – Гнев пустынной кобры (страница 41)
– Да, жаль, ребята не видят, – отозвался Вихляев.
– Э, ты погодь, вашбродь, робят хоронить. У нас так не принято. Коли в землю не положен – значит, за убитого не считать. Сколь таких случаев было! Иной раз упадет в гуще боя казак. Свои не вынесли тело. А казак аж через год в родную станицу является. Много таких случаев. Поэтому мы молчим о них, пока тело аль могилу не увидим.
– Да. А я хотел с вами поговорить о каждом. Я ведь ничего о них не знаю. – Вихляев смотрел влажным взглядом на бездонное, низкое, словно в сказке, небо.
– Отчего ж не поговорить, – сказал Зымаев. – Только не как о мертвых.
– Вот Плетнев, к примеру?
– Мишка-то! С виду лихой пластун. Так лихой и есть. Но только лихость его никогда впереди знаний не шла. Почему он выскочил на турка на коне? Не просто так. Смекнул он первым из нас, что турок всю ночь шел – кони несвежие, люди тоже. А тут еще бой закипел. Вот и решил выскочить на них. Усталый неприятель пошатнулся да осел в снег – нет сил дальше идти, отдых нужен. Каково по снегу карабкаться снизу вверх! И ножики Мишкины – как страх божий. А боле я и не расскажу. Знаю одно: умен да шибко ловок. Про Жигулина отдельно. Мы, когда пошли дальше, я обернулся на него. А он тушу вола вспарывал в тот момент. Я сразу понял: туда спрячется. Коли успеет, то положит турка несказанно. И ведь успел, значит. Мы благодаря ему два дня спокойно шли, пока враг за новыми силами не сбегал.
– Он стрелял из воловьей туши? – Вихляев перевел дух.
– Чего тут удивляться, вашбродь? Казак иной раз ночует зимой прямо в своем коне.
– То есть?
– Да со мной такое бывало. Убили подо мной коня. Конской кровью всего забрызгало, нога придавлена им. Наши отступают, а враг за ними вдогонку. Так все проскочили мимо. Ну выбрался я из-под своего мертвого коника. Ночь уже надвигается. Вьюга воет, того гляди Христа из-за пазухи выдует. Прости, говорю, послужи еще разок. Живот ему разрезал, кишки наземь, а сам туда. Тепло там у него было. Вьюга трое суток не смолкала, а я в уюте лежу и в ус не дую. Так и спасся. Потом как добирался до своих – другая история.
– А Колесников?
– Это, парень, пластун из пластунов. В снегу по двое суток лежит, мишень высматривает. Скольких отправил на тот свет, одному Богу ведомо. Ведь вот встал и раненый стрелять начал. А почему? Вроде без приказа нельзя? Но пластуну не до приказов, когда цель на мушке. Добрую половину из тех турок, что вчерась полегли, – это его работа. Не начни он стрелять с уроном по неприятелю, то остановили бы мы их? Не знаю. Ведь они весь огонь свой на него перевели. Лыткарин – это загадка. Знаю одно: никогда в беде не бросит. В последнем бою, сам видел, крайнее слово за ним было. Говорят, хитер, в этом деле цыгану не уступит. Еще слышал, чечены за него большой куш давали. Да так и не дождались его головы. И эти не дождутся. Либо ушел он от них, а коли погиб, то себя так подорвал, что никакой головы не сыщешь. – Зымаев опять затянул песню.
Но через несколько секунд оборвал:
– А пойдем-ка спать, вашбродь. Мне скоро черед в караул идти!
– Идемте, – поднялся с земли Вихляев и с прощальной грустью посмотрел на звезды.
Штаб-ротмистр лежал на спине, боясь лишний раз пошевелиться на толстой подстилке, приготовленной Свистуновым из бурок. Сон не шел. Он про себя ругался, что не выспится, но при этом не заметил, как вместо Карманова рядом с ним оказался Свистунов.
– Не спишь, вашбродь?
– Да вот думал, что не сплю, а сам, значит, провалился. Даже не заметил, как вы сменились.
– Эт в горах такое случается. Вроде лежишь-лежишь, сон не идет, а утром понимаешь, что спал. Примораживает там крепко. Я Карманову две бурки велел надеть. А ты вот чем, акромя войны, стал бы заниматься?
– Война закончится, пойду на службу в Императорское географическое общество. Если возьмут, конечно. Хочу по горам ходить с альпинистами и скалолазами.
– Эт чего ж так?
– Горы манят. Люди покоряют ранее неприступные вершины.
– В толк я вас, благородий, не возьму. Вот на кой по горам лазить? Ладно бы тут хлеб сам по себе рос али еще чего. А так – влезть на гору, чтобы сверху поглазеть, а потом обратно. Вот про Бога ты мне давеча интересно сказывал. Но про горы не соглашусь. В чем тут польза?
– Отдыхайте, Федор. – Вихляев улыбался в темноте так, что светился ряд крепких, здоровых зубов.
Чуть свет вернулся из караула Карманов. Вихляев только-только еще продирал глаза, а Свистунов уже лихо вьючил отдохнувших лошадей. Зымаев разогревал на очаге вчерашнее варево.
Неожиданно откуда-то сверху прогремел выстрел, свистящее эхо полетело по горам, несколько раз повторив звук. Заржал конь. Пронзительно и больно, вскидывая костистой мордой. Кровь текла по выпирающей, туго обтянутой лопатке. Рванулся всей массой. Не удержался на склоне. Заскользил по мелкому камню. И сорвался. Порождая своим падением целую реку оживших камней и снега.
– Откель? – Свистунов упал и прижался к земле.
– Сверху. С тропы! – отозвался Зымаев.
– Опять они, что ль?
– Да хер их разберет! Вижу пока одного! – Карманов приподнял голову. – А, не, вон цепочкой идут! Они. Начальника того узнаю.
– Ну не угомонятся, бараны брыкливые! – Свистунов огляделся, ища глазами штаб-ротмистра. – Ты как, вашбродь?
– Все в порядке, Федор!
– А и ладно.
– Обоз готов к движению?
– Так точно, вашбродь. Коника они порожнего подстрелили.
– Тогда нужно уводить, Федор. Иначе потеряем лошадей и не доставим груз.
– Вот. Только я тут побуду, а ты уводи! – Свистунов пополз в сторону камня.
– Нет, господин штаб-ротмистр! – крикнул Карманов. – Уходите вы все, а я с минами здесь управлюсь. Подорву тропу. Уводите коней, они сейчас по ним бить начнут. – Карманов сжал связку гранат и пополз навстречу неприятелю.
– Группа, слушай мою команду! Свистунов первый, Зымаев замыкающий! Выполнять! – скомандовал Вихляев и потянул первую попавшуюся лошадь за узду.
Карманов каким-то звериным чутьем вычислил стрелка и поймал его на мушку. Выстрел – сухой удар плети! Турок полетел вниз без крика – пуля точно угодила в голову. Отбросив винтовку, казак перебежками от камня к камню начал сближаться с врагом. Когда оставалось метров тридцать, рванул чеку и бросил связку под выступ над тропой. Ураган из камня, снега, воды полетел сверху. Матерь Божья! Поднял голову Карманов, и его тут же накрыло лавиной.
Когда все успокоилось, капрал Карача с ужасом посчитал свои потери.
– Будь ты проклят, шайтан! Сын шайтана! – Эхо разносило его почти рыдающий крик.
Вихляев обернулся. Участок тропы в добрых пятьдесят шагов начисто снесло, словно никогда и не было. А еще дальше, метрах в трехстах, стоял человек и посылал проклятия в спину уходящему обозу.
А впереди, откуда-то из самых глубин сердца, тихонько полилась песня.
Свистунов пел и держал себя изо всех сил, чтобы не обернуться.
Песня росла в грохоте выстрелов и визжащих над головами пуль. Звучала поперек срывающихся вниз камней и проносящихся пластов снега. Поднималась над плотным конским ржанием и цеплялась за облака. Смеялась над истошным криком турецкого капрала и бесполезной стрельбой его солдат.
Турки палили без остановки, вымещая на ружьях и порохе всю свою досаду и злобное бессилие. Карача задыхался, деря горло до корней. Пули летели настолько далеко от цели, что даже лошади их перестали бояться.
– Зымаев! – Штаб-ротмистр повернулся. – Встаньте на мое место. – Выдернул из притороченной к седлу кобуры свою винтовку и спокойно направился на турок. Он шел не пригибаясь, не прячась за камни. Шел, словно заговоренный древними русскими ведунами на веки вечные от смерти. У горбатого камня встал, положил винтовку на плоскость. Губы медленно двигались в беззвучном шепоте. О чем просил штаб-ротмистр в тот момент потрескавшимися, искусанными за последние несколько дней до рваной синевы губами? Но уж явно не защиты от пули. Чего-то еще. Может, твердости в руке. Может, лица того человека, который украл жизни его подчиненных. Просил. И кто-то там, наверху, услышал. Лицо турецкого капрала выплыло из порохового тумана, стало четким, словно приблизилось. Остро искривленный рот, желтая кожа топорщится обиженными складками на скулах, сузившиеся глаза, как бывает у жестоких и злых детей.
Штаб-ротмистр поймал мгновение между ударами своего сердца и плавно спустил курок.
Пуля ударила точно в лицо капрала Карачи, превращая переносицу в темно-бурую дыру. И вышла из затылка, ошметками разбрызгивая окровавленные мозги на несколько метров вокруг.
Вихляев закинул винтовку на плечо и точно так же, прямой, как суворовский штык, пошел обратно к обозу.
– Силен, вашбродь! – присвистнул Зымаев.
– Раньше надо было так! – сухим голосом ответил Вихляев.
Смолкли ружья неприятеля, а песня все звучала и звучала. Тихо, едва слышно. Но наполняла собой пространство уверенно и высоко.
Свистунов смотрел на поле боя, замерев, словно каменное изваяние. Губы не двигались, но песня лилась откуда-то из самой глубины сдавленного горла. Звучала сквозь обветренную кожу на лице, сквозь огромные синие слезы.
– Смраду из себя гонит! – наклонившись к штаб-ротмистру, шепнул Зымаев. – Оно так ему сейчас надо. Ну, пошла! – дернул за удила лошадь и аккуратно встал впереди Свистунова. – Идем дальше?