Алексей Васильев – Космос русской правды: гиперборейский код России (страница 6)
Для носителя ПРАВИ Правда – жива, ситуативна, но абсолютна. Она – высший Закон, который может проявляться по-разному, но чья суть неизменна: справедливость, соответствие замыслу, гармония целого. Она познаётся опытом и разумом, через наблюдение за природой и обществом.
Византийское христианство принесло понятие Истины, как догмата. Истина – одна, она сформулирована, её надо принять на веру. Разум служит не для познания Истины, а для её обоснования и защиты от ересей. «Истина» в этом смысле – внешний авторитет.
Механизм интроекции (подмены): не замещение, а подавление с последующей мутацией.
Византийский код не смог стереть гиперборейский. Тот был слишком глубок, слишком сросся с образом жизни и мышлением. Произошло следующее: вытеснение на периферию сознания. Код ПРАВИ был объявлен «язычеством», «поганством» – то есть, чем-то низшим, невежественным, подлежащим искоренению. Его легитимность была уничтожена на уровне официального дискурса. Будучи вытесненным из сферы «высокой» культуры и власти, код ПРАВИ не умер. Он видоизменился, чтобы выжить. Он стал говорить на языке новой системы, подменяя старые образы новыми, но сохраняя старую функцию. Перун, бог-громовержец, гарант договора и воинской правды, стал Ильёй-пророком, также едущим на колеснице-громе и карающим неправедных. Велес, покровитель знания, богатства и подземного мира, стал Николой Угодником, самым почитаемым в народе святым, помогающим и в пути, и в достатке. Обрядовая необходимость поклонения Роду и Земле трансформировалась в почитание Матери-Земли и народные, неканонические молитвы.
В результате сформировалось двоеверие не как синтез, а как раздвоение. Официальная, «византийская» личность молилась в церкви, соблюдала посты, чтила догматы. Глубокая, «гиперборейская» личность жила по природным циклам, искала Правду в общине, верила в приметы и силу заговора. Эти две личности существовали в одном человеке, часто не пересекаясь, но создавая фон постоянного внутреннего напряжения.
Для Архитектора ПРАВИ Закон (Правда) и Справедливость – одно и то же. Закон – это и есть формула справедливого устройства. Византийский интроект внёс разлад. Княжеский и церковный закон, часто заимствованный или написанный для удобства власти, мог расходиться со справедливостью (Правдой), как её чувствовал народ. Это породило вечный русский конфликт: «Закон что дышло – куда повернул, туда и вышло». Закон стал восприниматься не как воплощение Правды, а как инструмент, который может быть и неправедным.
Таким образом, первый интроект не заменил ядро, а создал вокруг него патологическую оболочку. Архитектор остался, но ему надели шоры, связали руки чужими правилами и заставили сверять свои чертежи не с внутренним знанием Правды, а с внешним, зачастую непонятным, авторитетом. Это был удар не по телу, а по самоидентичности. Система впервые усомнилась в собственном праве быть самой собой.
Византийский интроект ударил не только по теологии, но и по самому механизму воспроизводства цивилизации - по системе передачи кода следующим поколениям. Если до столкновения образование было посвящением в Архитекторы реальности, то после него оно стало полем скрытой гражданской войны между двумя несводимыми системами.
До крещения передача знаний не была «обучением» в школьном смысле. Это был многоступенчатый процесс инициации - включения подростка в тело рода и в саму ткань мироздания. Цель этого процесса - воспитать не специалиста (охотника, гончара), а полноправного носителя Проекта - человека, способного «держать Правду», то есть понимать законы мира и своего места в нём. При этом основным методом была прямая передача в контексте жизни в роду, который вел многоукладный образ деятельности. Не было абстрактных «уроков». Мальчик с 3-4 лет находился в мужской половине пространства (мужской дом), наблюдая и участвуя в делах отца, дядьёв, старших братьев. Девочка - в женской (терем), перенимая тайны ремесла, семьи, гармонии дома. Знания давались не «вообще», а в момент практической необходимости.
И ключевыми инструментами были: сказ, былина, миф, не как развлечение, а как упаковка проектных параметров реальности. В истории о богатыре, побеждающем Змея, кодировались законы силы, долга, победы порядка над хаосом. Сказка - инструкция по выживанию в мире, где всё одушевлено. Обряд инициации (посвящение в воины) являлся не праздником, а экзаменом и перепрошивкой. Юноша символически «умирал», как ребёнок и «рождался», как взрослый член общины, принимая на себя её законы (Правду-Устав) и ответственность. Обучение проходило в языке образов и природных аналогий: оно шло через метафоры, связанные с круговоротом в природе, поведением зверей, движением светил. Это формировало холистическое, системное мышление, видение связей. Удар византийского интроекта был направлен на разделение каналов.
Новая религия принесла с собой иную образовательную парадигму - книжную, догматическую, оторванную от контекста.
Итогом стало формирование двух параллельных систем: элитарная, «византийская» система формировалась для будущих князей, дружинников, духовенства. Обучение у «мастеров грамоты» (часто греческих или болгарских монахов) по чужим текстам (Псалтырь, Евангелие) на чужом языке (церковнославянском, сильно отличавшемся от разговорного). Акцент ставился на заучивании, послушании, умении цитировать авторитеты. Цель такой подготовки заключалась в формировании управленцев-администраторов импортированной модели, а не носителей местной Правды. Народная же «гиперборейская» система продолжала существовать в семьях, общинах, ремесленных артелях. Передавала практические навыки и родовую этику через те же сказы, обряды, ремёсла. Но теперь эта система была лишена сакральной легитимности. Её знания объявлялись «простыми», «мужицкими», в лучшем случае - «обычаем предков».
Так происходил раскол сознания элиты: молодой княжич или боярский сын оказывался в ситуации когнитивного диссонанса. Днём он учил «не убий» и «возлюби врага» по византийским канонам. Вечером, в кругу семьи, он слышал былины о том, как праведная ярость и месть за поруганную честь - основа доблести. Он изучал догму о смирении, но должен был править, опираясь на дружину, живущую по законам воинской правды и кровной мести, где ярость являлась естественной реакцией на нарушение Справедливости.
Это привело к возникновению патологического гибрида: «Двоеверного» воспитания. Вместо единого потока посвящения возник шизофренический коктейль, когда ребёнка крестили в новой вере, но одновременно совершали над ним старые охранительные обряды (положение в колыбель оберегов, ритуалы с первой стрижкой). Юноша мог читать Псалтырь, но шел на первую охоту или в поход с заговорами и приметами, унаследованными от волхвов. Нравственный идеал раздвоился: с одной стороны - смиренный христианин, с другой - яростный защитник рода и земли, для которого сила и справедливость (понимаемая, как возмездие) - высшая ценность.
Потеря целостности передачи Кода Архитектора Реальности(ПРАВЬ) привело к тому, что он перестал передаваться явно, легитимно и системно. Он ушёл в подполье народной памяти, сохраняясь в искажённом, фольклорном виде.
Между элитой (воспитанной на чужих текстах) и народом (хранящим в практике остатки своего кода) возникла пропасть взаимного непонимания. Элита начала смотреть на народ, как на тёмную, невежественную массу. Народ - на элиту, как на чужаков, говорящих на непонятном языке и живущих по неправедным законам.
Любая последующая попытка «образовать» Россию (петровская, большевистская, либеральная) будет наталкиваться на этот глубочайший раскол. Она будет пытаться работать либо с одним каналом (элитарным), игнорируя другой, либо пытаться насильственно их сшить, порождая ещё более чудовищные мутации.
Таким образом, византийский интроект кастрировал систему воспроизводства цивилизации. Он не уничтожил архетип Архитектора, но лишил его законного, уважаемого голоса в процессе воспитания новых поколений. Архитектор мог теперь родиться генетически, но его переставали официально готовить к его миссии. Его либо готовили быть кем-то другим (смиренным христианином, чиновником), либо не готовили вовсе, оставляя на волю случайной родовой памяти.
Принципиальной разницей в мировосприятии было понимание войны. Война для сознания ПРАВИ не была «политикой иными средствами». Это был высший акт утверждения миропорядка, ритуал в чистейшем виде. Её цель - не захват ресурсов или земель, а восстановление нарушенного Чертёжа, наведение Правды там, где восторжествовала Кривда. Сила в этой парадигме - не инструмент господства, а инструмент гармонизации, долг сильного перед целым.
Византийский интроект вывернул эту логику наизнанку, создав в месте столкновения двух матриц патологический гибрид, который в конечном итоге оправдает любое насилие во имя внешнего авторитета.
Изначальный архетип: Воин, как Судья и Реставратор. Война в системе ПРАВИ - это стресс-тест иерархии и справедливости. Её правила и исходы были сакральны.
Повод - не выгода, а «кривда». Воевали не «за интересы», а за восстановление попранного Закона (Правды): за поруганную честь рода, за нарушение договора (ряда), за отказ платить дань (что было не экономическим актом, а знаком признания общего порядка). Война была судебным поединком в масштабах народов, где победа доказывала правоту.