Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 82)
Проза Екимова убедительнее любых исторических, политических, социологических исследований обнажает, по выражению Солженицына, глубину того обвала, который настиг Россию в конце XX века, и тяжесть раны, которая была нанесена деревне, русскому крестьянству большевиками старыми при советской власти, а затем большевиками новыми рыночных времен. Екимов ставит диагноз русской жизни, определяет меру той ее обессиленности, обескровленности, меру распада и разрыва человеческих связей, которую, живя в Москве (где эта связь порвалась раньше и к такому положению дел привыкли), представить гораздо труднее, нежели сталкиваясь с ней за пределами большого города.
«Когда это все начиналось, в девяностых годах, было непривычно и страшно: детский сад без дверей и окон, разбитая котельная, руины магазина, до основания разобранный коровник, разрушенная теплица, ржавеющие остатки водопровода, заброшенная школа. Вначале было страшно глядеть. А теперь – привыкли».[6]
Эта привычка к разрухе и есть самое страшное в нынешней России. И что говорить про разоренные дома, когда разоренными оказались людские судьбы, жизни, и молодые, и старые, и детские. Но не надо плакать! Не надо отчаиваться, скорбеть, гневаться, проклинать и искать виновных. И опять же убедительней всех нынешних идеологем и бодрых рапортов о том, что Россия поднимается с колен, звучит не эта официозная телевизионная риторика, но – екимовская надежда, любовь, вера в человеческое достоинство и совесть, вера в жизнь, которая опирается на самые простые, неистребимые человеческие чувства и на красоту земли, с этими чувствами связанную. Хотя трагично, горько звучит голос – часто не авторский, а – как в рассказе «В степи» – голос больного, одержимого человека, наперекор здравому смыслу восстанавливающего кирпичную кладку в порушенном колхозном коровнике: «Не реви. Все восстановим. Я же не реву. А мое, родное, всё погубили…»
Заканчивая этот рассказ о человеке, в чьих глазах огонь нездоровый, вызывающем у повествователя жалость и горечь, автор пишет: «…я пошел к машине, чтобы поскорее уехать». Но уехать от своих героев он не волен. Не отпустят они его, а значит, не отпустят читателя и заставят к себе вернуться. И получается так, что это вслед за ними, их утешая и поддерживая, Екимов выносит в заголовки рассказов прямую речь: «Не надо плакать», «Говори, мама, говори», «Ты не все написал». Связь между писателем и его персонажами, булгаковское «героев своих надо любить» идет, как мне представляется, в его творчестве по нарастающей и особенно ощущается в одном из самых последних его произведений – в повествовании в рассказах «Родительская суббота», в этом своего рода семейном, временном и пространственном лирическом эпосе, в истории семьи писателя, ее прошлого и ее связи с историей народа, пережившего страшный XX век.
Тут вспоминаются строки Николая Рубцова:
В одном из интервью Екимов как-то сказал, что в «настоящей прозе не может быть фотографий». Это верно, но в сущности то, что пишет он в «Родительской субботе», и есть семейные, пусть не фотографии, но – образы, порою почти иконы, бережно и любовно запечатленные в слове так, чтобы это сиротство преодолеть. Можно было бы сказать, что перед нами семейная, родовая мифология – хотя… Екимов – редкий в современной литературе писатель, у которого нет своего мифа, по крайней мере, видимого, сознательного, искусственного мифа. Этого мифа не было у него ни в 1960–1970-е, тем более нет его сегодня, когда мифологизация стала непременным, насильственным атрибутом жизни и творчества почти каждого пишущего и писатели едва ли не заказывают свою легенду (как заказывают и заводят личные сайты и блоги), озабоченные продвижением на рынок не меньше, чем самим творчеством.
Екимов этого пути избегает, и не потому, что принадлежит к иному поколению или живет далеко от Москвы. Ему это не нужно. Но все же… все же независимо от авторской воли некая екимовская легенда существует, и о ней стоит сказать несколько слов.
Борис Петрович печатался в разных журналах – «Нашем современнике», «Знамени», «Москве», «Отечественных записках», но прежде всего он – новомирский автор. И если и говорить о некоем екимовском мифе, о екимовской легенде, то это будет легенда новомирская. Не в обиду другим авторам, которые в «Новом мире» печатались и печатаются, возьму на себя смелость утверждать, что проза Бориса Петровича Екимова – лучшее, что было опубликовано в журнале за последние как минимум полтора десятка лет, и не только лучшее, тут, в конце концов, вопросы вкуса и индивидуальных предпочтений, но вот что, на мой взгляд, бесспорно, и этого не станет отрицать никто: сегодня это – самая
Впрочем – переваренной, впрочем – осмысленной, превратившейся из фанаберии в определенное художественное мышление, не имеющее ничего общего со спекулятивными рассуждениями о парадном прошлом советского народа и иными ныне искусственно востребуемыми и успешно обыгрываемыми фальшивыми красивостями. Это подлинная почвенная, народная литература, рассказывающая о том, чем люди жили и живы, чем живут-кормятся и зачем живут.
Историю философской – вспомним термин литературоведа Ирины Роднянской – интоксикации можно изучать по иным текстам, число которых растет день ото дня, при этом ими заполняются полки книжных магазинов, короткие и длинные списки больших и малых литературных премий. По екимовским же книгам может быть изучена подлинная история состояния русского общества на сломе эпох, и он, как никакой другой из современных русских писателей, дает художественный ответ на вечный шукшинский вопрос: что с нами происходит?
Екимов – писатель очень мужественный, не уклоняющийся от самых сложных противоречий русской жизни, тем более что жизнь, им описываемая, – это русское пограничье, та часть России, которая особенно уязвима, и тема беженцев, взаимоотношений русских и кавказцев во всей ее сложности и трагичности проходит через всю екимовскую прозу, начиная, как минимум, от рассказа с пасторальным названием «Пастушечья звезда» до щемящего «Не надо плакать».
О каждом из его рассказов, об удивительной смеси нежности, жесткости, беспощадности, жалости, утешения и любви (повторю: год от года проза Екимова становится все более исповедальной, милосердной и эмоционально насыщенной) – обо всем этом можно говорить долго, говорить о его интонации (а интонация в прозе, в рассказах особенно – первое дело), о его удивительном языке, но лучше просто эти повести и рассказы читать и снова к ним возвращаться, читать самим и своим детям.
Довольно давно пришел я к выводу, что многие русские писатели тяготеют к племени либо охотников, либо рыболовов. Разумеется, были и те, кто сочетал эти увлечения, – Аксаков например или, напротив, те, кто от них далек, но все же часто это предпочтение значимо и ощутимо. Племя охотников выглядит, пожалуй, более могучим – Толстой, Тургенев, Некрасов, а в XX веке – Пришвин, Юрий Казаков, Олег Волков, Георгий Семенов. Но и у рыболовов есть свои славные имена: Чехов, Паустовский, Астафьев, Евгений Носов. И уроженец Игарки, обретший родину возле одной из самых великих русских рек – тихого Дона, Борис Петрович Екимов, чествуя которого, мы прежде всего восстанавливаем литературную справедливость.
Речь друга жениха[7]
У «друга жениха» есть своя привилегия, поэтому у меня будет не доклад, а скорее размышления о творчестве Евгения Германовича и личные воспоминания. Мы познакомились сначала заочно благодаря замечательному ученому, моему однокурснику, Алексею Алексеевичу Гиппиусу. Однажды Алеша сказал, что есть у него хороший знакомый, ученый в Питере, который написал роман, и спросил, не соглашусь ли я этот роман прочитать. Я согласился, хотя, в общем, все мы понимаем, что люди пишущие относятся к такого рода просьбам весьма настороженно. Это был роман «Соловьёв и Ларионов». И мне он очень понравился – классный роман, я оценил и его иронию, и серьезность, и глубину, и игру с историей. У романа, кстати, была хорошая судьба. Сегодня больше говорят о троекнижии «Лавр», «Авиатор» и «Брисбен», а начинал Водолазкин именно с «Соловьёва и Ларионова», который, если не ошибаюсь, в 2010 году попал в короткий список «Большой книги», и тогда же Владимир Семенович Маканин, который очень высоко эту книгу оценил, сказал, что Женя не получил премию только потому, что имя было тогда никому не известно. Но я запомнил свое тогдашнее ощущение от романа: есть жанр «физики шутят», а тут – «шутят литературоведы». Серьезный ученый решил ну просто отдохнуть, для него это какая-то разрядка, игра, может, хулиганство, и дальнейшего развития литературный сюжет не предполагал, потому что человек выплеснул, что у него накопилось, излишки творческие, литературные, а дальше будет опять заниматься научной работой. Так я думал, но, к нашему счастью, все произошло иначе, и следующим произведением Водолазкина стал роман «Лавр».