Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 56)
А ведь много, казалось бы, уже повидал и трудно чем-то удивить. Но когда стоишь над обрывом у океана, когда открывается тебе край твоей великой страны, то счастье, каждый день накапливавшееся и вроде бы не могущее стать больше – ну куда еще? – опрокидывает все на свете, и твои провожатые, которым, конечно, лестно, что с лица московского гостя не сходит блаженная улыбка, торопливо уводят его подальше от края: не ровен час – свалится от переизбытка чувств в пропасть. А ты, хоть и понимаешь, что нелегка, жестка жизнь в этом городе, где еще неизвестно, чья тут власть и какой закон, что одно дело – вот так персоной, которую привозят и увозят, а другое – жить, все равно думаешь: эх, была бы у меня другая жизнь или был бы я помоложе и мог начать все сначала, я бы сюда, на эту землю, поехал. И ведь Владивосток – это только ворота, а за ними Сахалин, Курилы, Командорские острова, а еще дальше на севере Камчатка. И там все вообще другое – расстояния, масштабы, люди. Когда-то ведь именно уссурийская тайга спасла, отпоила Михаила Пришвина, подарив ему в награду за все его советские мытарства самую поэтичную его повесть «Женьшень», которую он написал так, словно всю жизнь здесь прожил, а он в этих краях всего два летних месяца странствовал.
Но это все лирика, половодье чувств, а вообще-то грустно было во Владике, оттого что все подошло к концу. Последние встречи, выступления, лица студентов в Тихоокеанском университете, прощальное братание с поэтами, приехавшими на фестиваль «Берега», но над всем этим уже висела печальная тень разлуки. И надо было собираться домой, лететь вспять нашей дороге вслед за солнцем и возвращаться к обыденной жизни, прощаться с теми, кто стал тебе дорог, и, хотя еще сто раз ты с ними повидаешься и будешь вспоминать, – это будет уже не то.
Я и до и после этой поездки читал упреки в газетах и в интернете, что вот-де, поехали за казенный счет писателя́. И не патриоты вовсе, тогда понятно, тогда можно, и не либералы, что тоже было бы хорошо, и вообще все это напоминает возвращение советских времен и т. д. Что на это сказать? Будь моя воля, я бы дал возможность поехать по своей стране и сказать свое слово каждому, кому есть что сказать. Чем в телевизор пялиться, лучше на живых людей посмотреть. Страна у нас велика и прекрасна, живется в ней тяжело, но – живется, и живая она, очень умная, очень талантливая и очень жаждущая человеческого общения. Нам сейчас этого больше всего не хватает. Мы все позамыкались, разучились друг друга слушать и слышать, и оттого и малейшая возможность этот круг разомкнуть, перестать ерничать и злословить, радостью и счастьем отзывается в сердце.
«Говорят, что несчастие хорошая школа; может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному…»
Это – Пушкин, это – про нас всех.
От себя лично
Эссе
О Пушкине поневоле
Однажды я оказался без книг. Дело происходило в Словакии, я работал – мне очень нравилось это словосочетание – экстраординарным профессором в одном из тамошних университетов, читал лекции, проводил семинары и вел дипломные работы студентов, вечерами ходил в бассейн, играл с сыном в футбол, на выходные ездил в горы, лазил по пещерам. После Москвы это казалось санаторием – тишина, уединение, вольница… Да и городок наш Трнава был очень занятным. Его иногда называют маленьким Римом, в нем много костелов, старых домов, узких улочек, крепость с могучими стенами, земляные валы, мосты, и поначалу это очаровывало невероятно. Там можно было славно прогуливаться вечерами, когда зажигались уличные фонари, на улицах манили вывески: «Кавечка», «Пивичка», «Добра едла»[4], к которой мы скоро привыкли, и не сразу я обратил внимание на одну странность: в квартире, куда нас поселили, не было книг. Ни на русском, ни на словацком, ни на каком ином. Пустота. С собой, понятное дело, мы привезли самое необходимое: учебники и словари – а вот чтобы почитать для души, такого не было. Интернет тогда был развит слабо, во всяком случае, дома у нас его не было, телевидение все на словацком, который только кажется не очень далеким от русского, как бы не так – поди разбери, чего там говорят. А кроме того, сын мой за неимением русской школы был отправлен в словацкую, где ему сразу пришлось несладко, но ведь и русскую программу надо было проходить – мы в Словакии оставаться навсегда не собирались. И вот стали мы искать в нашей Трнаве русские книги. Когда-то их было, наверное, много, но потом за ненадобностью стали списывать, и в городской библиотеке оказались только Пушкин и Гоголь. Причем не собрания сочинений, а вещи выборочные. У Пушкина – проза и «Евгений Онегин», у Гоголя – «Тарас Бульба». Так я стал читать их вслух своему десятилетнему мальчику. Он поначалу морщился, как чеховский кот, который с голодухи ест огурцы, а потом ничего, втянулся, просил какие-то вещи даже читать ему по нескольку раз и сам потом читал.
Гоголь ему нравился больше Пушкина, а я, перечитывая «Повести Белкина», «Дубровского» и «Капитанскую дочку», вдруг почувствовал себя словно герой шукшинского рассказа «Забуксовал», того самого, где отец слушает, как сын учит наизусть отрывок из «Мертвых душ» про птицу-тройку и вдруг ловит себя на вопросе: а кто в тройке-то едет? Жулик, мошенник едет! И идет с этим вопросом к учителю литературы, а тот просит сынишке о своих сомнениях не говорить. Вот и я, Пушкина перечитывая, стал задумываться над странностями его сочинений, которые прежде мне не бросались в глаза, а теперь вдруг стали видимыми. Попутно что-то записывая, забывая про этот сюжет и снова к нему возвращаясь. То, что из моих заметок получилось, ни на какое академическое литературоведение не претендует, и, возможно, не я первый на все эти вещи обратил внимание, а все это давно открыто, описано и найдены ответы на все вопросы и недоумения (как на самом деле и про Чичикова в птице-тройке шукшинский механик Роман Звягин не первый задумался, чего Шукшин, верней всего, попросту не знал), но все равно – вот они мои небольшие наблюдения и размышления.
В пушкинском мире нет многодетных семей. Кого бы мы ни взяли из его героев, почти все они – единственные дети у своих родителей, либо об их братьях и сестрах ничего не сообщается. Наследник всех своих родных Евгений Онегин (а это значит, и у его родных детей не было – что за чудеса такие?), Владимир Ленский, Евгений из «Медного всадника» и его невеста, его мечта Параша, армейский прапорщик Владимир Николаевич и Марья Гавриловна Р. из «Метели», Алексей Берестов и Лиза Муромская из «Барышни-крестьянки», Дуня Вырина из «Станционного смотрителя» (да и сам их создатель горемыка Иван Петрович Белкин – судя по всему, единственный сын). И не только в «Повестях Белкина» подобная демография. Владимир Андреевич Дубровский и Марья Кирилловна Троекурова из «Дубровского», Петр Андреевич Гринев и Марья Миронова из «Капитанской дочки» – все они единственные чада. Очевидно, что для тогдашней русской жизни это вещь невозможная. Семьи с одним ребенком встречались в России еще реже, чем сегодня семьи многодетные. Причем иногда эта исключительность автором мотивирована, как в «Барышне-крестьянке» или «Дубровском», где, соответственно, Алексея Берестова с Лизой Муромской и Владимира Дубровского с Машей Троекуровой воспитывают овдовевшие отцы (в «Дубровском» об отцах главных героев прямо сказано: «оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих осталось по ребенку»), но чаще – нет. И если у родителей Петра Андреевича Гринева он единственный сын потому, что остальные восемь детей умерли в младенчестве, то объяснить, почему у коменданта Белогорской крепости Ивана Кузьмича Миронова и его супруги Василисы Егоровны лишь одна дочь Маша, просто невозможно. Не специальными же средствами пользовались они в своем XVIII веке и не высчитывали безопасные дни. При этом учитель Петруши Гринева француз Бопре соблазнил одновременно двух дворовых девок, кинувшихся сообща в ноги, – так что с размножением и деторождением в пушкинском мире все в порядке. И больше того, у самих Петра Андреевича Гринева и Марии Мироновой будет десять детей (равно как у единственной дочери Самсона Вырина Дуни – трое барчат), но – это все за кадром, в эпилоге, в многодетном русском будущем, про которое автор подробно не рассказывает, в лучшем случае иносказательно в стихах «Здравствуй, племя младое, незнакомое», а в прозе ему важны, интересны, близки молодые люди, выросшие в семейном одиночестве, в семейной исключительности.
Даже в пушкинских сказках подчеркивается эта единственность и создаются условия, чтобы ее обосновать. Единственный сын у царя Салтана царевич Гвидон, единственная (в качестве пародии на эту тему можно вспомнить сказку про «Царя Никиту и сорок его дочерей» – но это пародия!) дочь в «Сказке о мертвой царевне» (а вот семеро братьев – очевидная условность, они скорее братья по союзу, по ремеслу, чем по крови), у старика и старухи из «Сказки о золотой рыбке» почему-то вообще нет детей.
Один многодетный отец, правда, есть. Это Гаврила Петрович Троекуров, но все дети его беззаконные, рожденные в деревенском гареме, и семьей это при всем желании никак не назовешь.