Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 55)

До Читы, где мой путь начинался, их было шесть – 6 000 километров и шесть часовых поясов. Чита – жесткий, пронзительный город, где никогда прежде я не был и, Бог знает, буду ли еще, – поразила меня обнаженным свидетельством русской истории, острожной, неосторожной, оборонной, бунтарской, трагической, не линейной, а сотканной из тугих узлов. Деревянная церковь, превращенная в музей декабристов, где когда-то иные из них венчались, – как относиться к этим людям, чьими именами названы в Чите улицы, теперь? Когда-то в школе нас учили, что все они герои, правда, страшно далекие от народа. Потом стали говорить, что – преступники, смутьяны, потенциальные цареубийцы, открывшие дорогу тем, кто эти дьявольские замыслы меньше чем через столетие осуществил. Но это если смотреть из Москвы или из Санкт-Петербурга. А здесь, в Забайкалье, они просто несчастные жертвы молодого честолюбия, дорого за свой прекрасный идеализм и за жажду власти и славы заплатившие, неожиданно именно на этой земле ставшие близкими народу страдальцы, подвижники и просветители края, в котором были и остаются каторги и зоны, где кроваво прошла страшная братоубийственная война в XX веке. Эта печать истории лежит и на современности. Достаточно подняться на смотровую площадку в Чите и взглянуть оттуда на холмистый город и на бесконечные линии железнодорожных путей. Город-призрак, город-курган. Он возник, разумеется, раньше, нежели был построен Транссиб, но теперь город и железная дорога кажутся настолько сросшимися, что трудно представить время, когда не было этих путей, составов, семафоров и добирались сюда месяцами.

В Чите было хмуро, холодно и ветрено, то и дело принимался снежок. Мы выступали в пограничном управлении вместе с профессором Игорем Волгиным, и, хотя одетые в форму мужчины и женщины слушали нас очень внимательно, а потом всю нашу делегацию принимал прошедший через горячие точки боевой генерал, все равно ощущение обжигающей разницы, несопоставимости жизней не оставляло.

Я не первый раз выступал в читательской аудитории. И перед кем только не выступал. Перед студентами, учителями, школьниками, ветеранами, европейскими интеллектуалами и американскими фермерами – и всегда просил об одном: задавайте вопросы. О чем угодно. Не обязательно о литературе. И вопросы всегда возникали. Только пограничники промолчали. В этом молчании было что-то снисходительное. Как если бы к взрослым людям пришли дети, рассказали на утреннике стишок, спели песенку и пошли дальше по своим детским делам, а у взрослых – взрослая жизнь, у взрослых – дело. Впрочем, пограничники, хоть в большом зале во время нашего выступления и были молчаливы, однако после опекали нас как родные, накормили обедом, отвезли на святой источник, и пусть краешком глаза, но мы увидели поразительную природу этой земли – ее озера, ручьи, леса и степи. И позднее, когда сели в поезд и ехали не один день и не одну тысячу километров вдоль границы, я думал о том, что где-то сейчас выполняют свою очень важную работу эти люди.

Дорога была красива необыкновенно. Кто точно скажет, где кончается Сибирь и начинается Дальний Восток? Но поросшие лиственницами сопки, распадки, таинственная река, которая текла вдоль железнодорожного полотна, а само полотно все время изгибалось, и из своего последнего прицепного вагона мы видели весь наш зеленый состав – все это было так необыкновенно, что путешествие стало напоминать мне детские поездки на поездах дальнего следования, когда все происходит в первый раз и ты открываешь новый для себя мир. Наверное, потому, что мы были в своем вагоне одни и можно было ходить из купе в купе, разговаривать, знакомиться с теми, с кем не был знаком раньше, думать, как тебе повезло, что ты оказался именно с этими людьми. И можно было брать их книги, читать, слушать истории о других путешествиях, узнавать, кто как живет и чем кормится, вспоминать, спорить, немножко выпивать и ехать, ехать мимо редких разъездов и населенных пунктов, поражаясь долготе этого пути и величине родной земли. День казался бесконечным, а потом прямо в окно упала яркая звездная ночь, и только к середине следующего, субботнего дня мы остановились в Биробиджане.

Вот уж никогда не думал, куда занесет меня судьба! В Биробиджане по сравнению с Читой была очень мягкая и теплая погода. Зима еще совсем не чувствовалась здесь – в разгаре была дальневосточная осень. Чистый, уютный городок, в котором глаз искал чего-то особенного – и почти ничего не находил, а если что-то и встречалось, то оно казалось бесконечно далеким и от каменистой, солнечной прародины, и от вынужденного или вольного энтузиазма еврейских переселенцев, приехавших сюда в 1930-е годы. Но сам город выглядел очень молодым, живым и веселым. Мы провели там вечер и половину ночи, потому что наш загнанный в тупик вагон ждал, когда его прицепят к новому составу, и все это время не спали. Всех охватило какое-то необыкновенное воодушевление. Сначала сидели в купе, а потом вышли на улицу. Ночь была прохладной, свет луны отражался в рельсах, было тихо, городок уже спал, лишь изредка проходили поезда, раздавались гудки, и снова все умолкало. Давно я ни с кем так откровенно не говорил. Может быть, только в молодости на стоянке у костра на берегу озера или реки. Однако в последние годы даже у костра это чувство приходило все реже, быльем поросло, а здесь что-то случилось, переменилось. Не знаю, отчего так, но я был счастлив в ту ночь, мне хотелось, чтоб она не кончалась, и казалось, что каждый, кто был в тесном, мимолетном нашем кругу, у кого за его пределами своя жизнь и свои заботы, в ту ночь испытал то же самое. Вроде бы не было ничего особенного – ночь как ночь, вагон с русскими писателями, загнанный в тупик на станции Биробиджан, – тешься и остри над этим сюжетом, сколь душе твоей угодно. Но, Боже, есть же минуты, которые не забываются, и никогда не знаешь, отчего они случаются, когда коньяк не берет и не хочется думать, что через три часа надо вставать и проводить на ногах, в разъездах, в выступлениях весь следующий день уже в другом городе. Эта ночь была какой-то пи́ковой, и вкус ее, ощущение, запах воздуха, небо, тени, звуки – все живет в моей памяти, отзываясь благодарностью.

А впереди нас ждали большие, серьезные города – Хабаровск, Владивосток. В первом из них лет пятнадцать тому назад я побывал. Но как-то странно побывал. Мы летели тогда на речку Лантарь, которая впадает в Охотское море, и в Хабаровске должны были сделать пересадку. Однако налетел циклон, и в ожидании, когда вертолет сможет подняться, провели почти двое суток на летном поле, а го́рода толком не увидали. Зато увидели море, горные реки, где поднимался на нерест лосось и ходили по берегам ловкие, подвижные медведи. Уже тогда меня поразило бесконечное богатство этого края, но от самого Хабаровска в памяти остались только хмурый Амур, рваный ветер, проливной дождь да покатые улицы, по которым текла вода. Теперь Хабаровск выглядел иначе. Светило яркое солнце, и ветер дул непрерывно с такой силой, что, казалось, душу хотел из тебя вытрясти, но сам город, широкий, просторный, добротный, построенный для жизни, меня порадовал. У нас в России, к несчастью, не так много таких городов. Хабаровск – очень красив. Что-то столичное в нем есть, щедрое. И мне кажется, людям там должно хорошо житься.

В Хабаровске много читают, любят литературу, и самый любимый, самый востребованный писатель там – Андрей Дмитриев. В городе целый клуб его почитателей. Они ходят за ним несмелой толпой, носят его чемоданы, ревниво оберегают, ловят на ходу каждое слово, вызывая дикую, хотя и тщательно скрываемую зависть у коллег. Зависть – сестра соревнования. Следовательно, она хорошего рода. Так Пушкин написал, только вот соревноваться с Андреем Дмитриевым бессмысленно. Это под силу лишь одному человеку – бывшему нападающему молодежной сборной Украины, а ныне проректору РГГУ профессору Дмитрию Баку, самому популярному филологу на всем постсоветском пространстве. Бака узнавали везде. Даже на станции Ерофей Павлович, где поезд наш стоял двадцать минут, непонятно откуда набежал народ и все стали кричать: «Бак! Бак!» Проводницы всполошились и бросились проверять оборудование – а это пришли школьницы и учительницы литературы поприветствовать своего любимца и угостить его друзей шанежками, кедровыми орешками, горячей картошкой с укропом, грибочками и рыбкой, скрасившими наш путь.

Два неполных дня в Хабаровске прошли, и снова поезд, снова последний вагон на перегоне до Владивостока, где совсем другая была природа и тревожное зарево лесных пожаров вставало над горизонтом, а потом исчезало, и темная, темная, беззвездная ночь была за окном. Снова не хотелось спать, но надо было расходиться, ибо на окраину страны ее главный поезд «Россия» прибывал ранним утром, когда еще не встало из вод залива Петра Великого солнце.

Восход его я увидел уже из номера владивостокской гостиницы. Окно мое смотрело прямо на бухту Золотой Рог, в ней множество было кораблей. И сквозь них, из серой воды, в дрожащем тумане всплывало, как субмарина, желтое призрачное светило, наливаясь плотью, пульсируя, будто бы готовое вот-вот лопнуть. И вот все выше, отрываясь от воды, теперь уже больше похожее на летательный аппарат, запущенный какой-то неведомой силой над сопками, улицами и домами этого невероятного города. Как мне хотелось именно тут, в этом месте, ради которого главным образом и согласился я бросить все и пуститься в отчаянное бессонное путешествие, быть частным лицом, прибывшим не по казенной, а по личной надобности, никому ничего не должным, и ходить, ходить по этим холмам, смотреть на изрезанные берега, каменистые сопки, острова, на тяжелую воду и каждую минуту с благоговением думать: «Бог ты мой, Владивосток!»