Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 71)

Выдумать от себя и для себя «этику», более или менее полезную и приятную, вот, конечно, идеализм из идеализмов, ибо в этой задаче сразу (a priori) предполагается, что бытийственных законов добра и зла не существует и все тут предоставлено человеку, у которого по существу единственный критерий истины: она должна его удовлетворять, его покоить, давать ему комфорт, пользу, удовольствие. Когда пришли к этому положению древние софисты и европейские люди XVIII столетия, это было оба раза признаком умирания.

Конечно, переделывать и возделывать природу! Но где и как? Почему-то распускают природу в себе, охотно делают ее распутною внутри себя, дабы не стеснять себя и не обязывать себя, но зато устремляются с необычайным рвением на ломанье и истребление природы вне себя, снимая с лица земли леса, животных, себе подобных людей. Это традиция прежних grand seigneur, помещиков, с их подстриженными парками, оскобленными лакеями, культурными насаждениями при безобразии внутреннего человека.

Толкуют о какой-то специальной и специфической «этике»: «врачебной этике», «милицейской этике», «пасторской этике», «советской этике» и т. под., тогда как существует независимый закон бытия, – закон добра и зла, закон исторического возмездия и закон милосердия, относительно которых приходится сказать одно: «Кто вам сказал, что он дан для вашего удовлетворения и спокойствия? И кто сказал вам, что он для вас – свет, а не тьма?» Поделили себе бытие без Христа, понавыдумывали успокоительных «этик»…

Ясный и необыкновенный ум.

С некоторыми произведениями Пушкина я познакомился еще в детстве. Я читал их по вечерам, когда все ложились спать. Особенно я любил тогда «Руслана и Людмилу» и «Евгения Онегина». В более зрелом возрасте я полюбил «Бориса Годунова», а позднее увлекался прозой.

Больше всего я ценю в Пушкине ясный, всеобъемлющий, исключительно чуткий и необыкновенный ум. Пушкин завещал нам не самоудовлетворяться, но вернуться к родному народу, как к первоисточнику, который надо еще понять, чтобы понять самого себя.

Пушкин говорил своим читателям, что сам-то он обязан всем народу, Родионовне, которых он научился понимать с такой исключительной серьезностью.

«Система С погибла потому, что носила в себе противоречия». Возможно! Но значит ли это, что для самосохранения всякой системы нужно изгонять противоречия! Мы приучены диалектикой истории полагать, что противоречия и встреча с противоречиями, умелые постановки нового вопроса, который дал бы возможность усмотреть противоречие, выпадавшее до сих пор из наблюдения, – это все показатели жизненности и прогрессивности системы, тогда как замкнутая на себя и чуждая противоречий и сомнений в себе китайщина – мертва и бесплодна в своей законченности и самодовольстве! Отсутствие противоречий бывает всего лишь симптомом слепоты, и это чаще, чем думается! Консервативная система китайщины может просуществовать незыблемо в течение веков, и она в своей «чуждой противоречий» успокоенности остается мертвой и бесплодной для мира. Это – «мертвая жизнь»! Но не боящаяся противоречий и идущая навстречу им молодая жизнь не ищет «покоя» и «самоудовлетворенности», перед нею столп огненный ночью и облачный днем. Если же противоречие доведет до смерти, то это смерть ради того, чтобы преодолела жизнь и истина. Это – «животворящая смерть». Кто вам сказал, что истина придет вам на удовлетворение и на покой?

«Толпа», «масса» – вот чему аристократически противополагает себя рационализм и каждый в отдельности рационалистический индивидуум, точно так же, как он противополагает своему рационализирующему «сознанию» отягощающее его «тело».

И он чувствует себя призванным оформлять сию массу, учительствовать над нею! Но он перед нею ничем не обязан, на себе самом и своих рациональных паутинах исключительно строит он свою Истину и свое обеспечение! До поры до времени он отстраняется от массы, умывает руки в ее судьбе. Когда войдет в силу, он будет диктаторствовать над нею!

Выдумали, что история есть пассивный и совершенно податливый объект для безответственных перестраиваний на наш вкус. А оказалось, что она огненная реальность, продолжающая жить своей совершенно самобытной законностью и требующая нас к себе на суд!

29 мая 1941

Думали себе, что история есть прошлое, о котором остается писать более или менее успокоительные диссертации и любознательные исследования. А это оказалось – живое будущее, которое требует нас к суду!

День ожидаемого огня

Письма к В. А. Платоновой (1906–1942)

1

9 мая 1906

Дорогой друг, я не могу больше к Вам ходить, потому что мне тем противнее и безобразнее кажется хотя бы один намек на «получение каких-то прав над Вами», чем больше я Вас люблю. Понимаете ли, что чем больше любит Вас моя главная личность, тем больше она отворачивается с ужасом от другой, скверной моей личности, тем больше хочет предостеречь Вас от нее. В этом великая скорбь для меня, но раскол душевный постоянно уже давно.

Тяжело это и смертельно тяжело потому, что что бы я ни делал и ни писал доброго, хорошего, у меня чувство такое, что делаю и пишу для Вас. А между тем не могу дать Вам знать об этом, ибо от того, скверного человека, нижней моей личности, убежать не могу.

Скорбит душа моя до смерти! Господи, ведь Ты-то все можешь сделать. В Тебе мы сосредотачиваем наше всемогущество. Соедини Ты нас, если можно, во славу Твою, в тебе самом…

2

13 августа 1906

Многоуважаемая Варвара Александровна, очень мне грустно, что не могу воспользоваться Вашим добрым приглашением на это воскресенье. Хотя я уезжаю только в успеньев день, но меня удерживают эти дни в Петербурге отчасти некоторые спешные дела, которые надо сделать до отъезда, главное же, весьма тяжелое настроение под влиянием рыбинских известий и в предвкушении тамошних впечатлений, – настроение, которым могу быть только в тягость всем вам. Помимо глупых дрязг в моем доме, отнимающих последний покой у бедной сестры Лизы, какая-то глупая и злая судьба делает так, что Лиза с болезнью мужа должна опять встать в зависимость от бездушной, безгранично эгоистической матери. И мало того, что, с постепенным умиранием мужа, у Лизы рушится все «свое» и «любимое», у нее пропадает теперь и то «родное», что казалось ей таким до замужества. Мать теперь решительно отталкивает Лизу от себя и не хочет ее видеть, злобствуя за ее якобы участие в ненавистном для княгини сватовстве сестры – Марьи.

Вот она где – тупая и слепая злоба проклятого мещанского миросозерцания! «Дух глухий и немый», которого не побеждают не только жалкие попытки социалистов, но и сам Христос.

Впрочем, я хотел писать не о том, а хотел обратиться к Вам с покорнейшей просьбой: если можно, – не устраивайте, пожалуйста, до меня хоругвий, о которых говорили в последний раз. У меня будет свободное время после 1 сентября, когда надеюсь вернуться в Петербург, и тогда мне хотелось бы спроектировать и обработать хоругви посерьезнее.

Если это дело не очень спешное, то сделайте так, пожалуйста. Эта работа была бы для меня очень приятною, и я на ней отдохнул бы.

Мой искренний привет всем Вашим.

3

6 июля 1908

«Если, говоря людям, заденешь словом своим общее всем, тайно и глубоко погруженное в душе каждого истинно человеческое, то из глаз людей истекает лучистая сила, насыщает тебя и возносит выше их. Но не думай, что это твоя воля подняла тебя: окрылен ты скрещением в душе твоей всех сил, извне обнявших тебя, крепких силою, кою люди воплотили в тебе на сей час; разойдутся они, разрушится их дух, и снова ты ровен каждому…» «Невозможно исчислить разнообразие людей и выразить радость при виде духовного единства всех их…» «Жалко их, и жалко силу веры, распыленную в воздухе…» «Схватили меня, обняли, и поплыл человек, тая во множестве горячих дыханий. Не было земли под ногами моими, и не было меня, и времени не было тогда, но только радость, необъятная, как небеса. Был я распыленным углем пламенной веры, был незаметен и велик, подобно всем окружавшим меня во время общего полета нашего…» «Ночью я сидел в лесу над озером, снова один, но уже навсегда и неразрывно связанный душою с народом, владыкой и чудотворцем земли».

Вот, матушка моя, сколько я Вам выписал из этой замечательной книги. Повторяю, со стороны художественной, психологической правды она – редкий цветок. Если говорить о философской стороне, тут будет много спору. Сейчас я не буду говорить об этой стороне. Во всяком случае, и тут, с моей точки зрения, автор чрезвычайно близок к правде. Выписки мои дадут Вам, конечно, только конспект того, как идет душевная жизнь рассказчика. Прочтите-ка книгу-то!

Мне думается, что Вы поймете из нее лучше, чем из моих слов, и то, что так меня привлекает в народной вере и церкви ‹…› не в той вере и церкви, которую обделали по-своему, на свой вкус и потребу «белая кость» с попами. Понимаете ли, что во всем пошибе, во всех мелочах господской и поповской церкви сквозит оскорбительная претензия «поднять и облагородить» народную веру и церковь; странная, грубая, невежественная претензия поднять и облагородить то, что выше и благороднее их!

Ищет народ. Хочется быть с народной душой!..

4

6 июня 1910

Я не помню, писал ли я Вам о моих богословских взглядах, которые хочу я когда-нибудь развить. Кажется, что вкратце писал я Вам об этом.