Алексей Ухтомский – Дальнее зрение. Из записных книжек (1896–1941) (страница 33)

Две крайности: уничтожение своего ради лакейства перед законом. Бахвальство, что мы всех переплюем. Крайности сходятся. Моральная и деловая трусость создают эту развилку в два тяжкие уродства.

Отсутствие в России научной традиции. Когда традиция образуется, она является и знаком, и фактором преодоления научного индивидуализма. Складывается устойчивость, а затем и коллективное развертывание научной мысли в стране.

У нас в России в особенности велика тяга к научному индивидуализму. Он обещает более легкие лавры для стяжания известности. Петру Ивановичу Бобчинскому и таковому же Добчинскому. Каждому хочется, прежде всего, отличиться своим «одёром».

Животное слепо живет. Человек знает уже смерть, отдает в ней отчет. Притом знает не только ее феноменологию, но до известной степени и ее механизм, т. е. известны и приемы перехода от состояния жизни к состоянию смерти. Само собою это далеко не значит еще, что стало известным существо явления смерти. Стало лишь более или менее подотчетным понятие жизни с тех пор, как стал приоткрываться механизм перехода ее к смерти. Вместе с тем человек уже не может жить так слепо и безотчетно, как это дано животному, в котором самый процесс и инерция жизни текут нераздельно и неотделимо от начатков мысли и посреди текущей среды, у человека уже выразительно противопоставление себя и среды и более или менее в связи с этим противопоставление жизни и смерти. Человек уже знает практически, как можно переходить от жизни к смерти, от себя к разрешению в среде. Но человеку искони присуще желание жить в своей среде столь же целостно и нераздельно, как это удается животному. Искони видим попытки человека отдаться «слепой» жизни в своей среде. Однако человеку не освободиться от однажды пройденного рубежа и не вернуться ему к животному, к чисто инстинктивному и чисто безотчетному прозябанию в среде. Когда это как будто начинает удаваться, получается дисгармония, аномалия, патология! Слиться со средою, т. е. возобновить жизнь в принципиальной нераздельности с нею человек может только сознательно, разумно, подотчетно. И это бывает тогда и на тех доступных человеку вершинах, когда человек начинает проникать в разум закона, в разумный закон Бытия. Замечательно, что именно тут разрешается в тесном и внутренне увязанном ансамбле и проблема уразумения жизни и смерти по их существу, и проблема подлинного собеседования с другим человеком без предрассудочного превращения его в своего двойника, и проблема собеседования с Разумом Бытия, истории и идущих человеческих поколений.

В этом повторении смерти принадлежит совершенно закономерное место, как и «борьбе», конфликтам, противоречиям и смене поколений.

Нет такой деятельности человеческой, которая не сложилась бы постепенно в традицию. Тут есть своя хорошая сторона. Но есть и порочная, опасная сторона! «Ничего», «все благополучно» – вот как характеризуется для нас привычное, традиционное, успокаивающее своей традиционностью. В порядке привыкания и обыкновения «ничего», «все благополучно» постепенно превращаются в тяжкие пороки обыденной жизни и безобразные раны общественной жизни, искажающие достоинство человека! Вот почему самоутверждение, норовящее всегда укрепить и обеспечить человеку привычное «ничего» и «все благополучно», так часто и типично служит укреплению зла в мире и, во всяком случае, ни за что доброе само по себе не ручается, чаще же всего служит укреплению порока. «Ничего», «все благополучно» – это адаптация к тому, что только что перед этим вызывало отвращение и ужас!

Самые драгоценные моменты человеческой жизни превращаются в формально повторяемые абстракции. То, что падало на человека благодатным дождем, делается обыденной, безраздельной, уже никого не способной волновать и спасать формулой. Вот тот, кто умудрился безэмоционально и безразлично переживать в себе все, стоит на пороге шизофрении и душевного распада. Идеи и образы, равно как и вновь встречаемые лица, проносятся для такого, как безразличные облака! Это полярная крайность по сравнению с тем «бесстрастием», с которым человек нарочито обостренного внимания достигает наивысшей способности рецепировать всякого вновь приходящего человека, не отдаваясь, впрочем, инерции своего влечения к тому, что привлекает.

Если рассеянный и абстрактный во всем шизофреник не может уже остановиться ни на чем, за что пассивно цепляется его безразличная рецепция, то человек высоко лабильного внимания активно останавливается на любом новом предмете и лице, перебрасывая на него столь же зоркую рецепцию с ее перспективами в будущее, с какою в следующий момент та же рецепция будет посвящена уже новому лицу и порядку фактов с тою же зоркостью и прониканием в закон явлений.

Всегда в абстрактных облаках и в холоде безразличия! Таков – один. Всегда на бдительной страже и всегда с открытыми глазами и ушами! Таков – другой.

Иными словами: крайнее боление нечувствием в одном, высокое действие чувствилища в другом! Там традиция самоутверждения и настаивания на своем, здесь дело растущего предания!

Неиссякающая попытка превратить человека в полносвязный механизм так, чтобы безвыходно принужден он был отдать свои силы только по тому единственному пути, который еще оставлен ему открытым! Устройство жизни по принципу механизма – это и есть рабовладельчество. Но никогда не удавалось превратить человека в механизм безраздельно и в этом сказывалось вечно уходящее вперед и вечно ищущее новых путей существо человека! Великою символической памятью о том, как рабовладельческая культура пыталась усовершенствовать жизнь превращением людей и целого народа в механизмы, служит бедствие Израиля в фараонитском Египте, появление Моисея, выход народа за море Чермное, странствие в пустыне далеко от египетских мяс и начало жизни на земле обетованной.

Тебе дан в лице NN человек и собеседник, который противоречит тебе и твоим установкам. Не допускаешь ли, что есть возможность и такая, что противоречие его создается тем, что ты носишь в себе, и призывается раскрыть тебе глаза на твои, может быть, сокрытые от тебя черты? И не допустить ли такой возможности, что пока он, этот собеседник, тебе дан именно как противоречащий, ты еще и удерживаешься в некоторой относительной норме или, по крайней мере, ближе к норме, так как предоставленный самому себе ты давно уже покатился бы под гору?

Обыкновенно этой теоретической возможности мы не учитываем и не хотим учитывать в практических противоречиях, с которыми встречаемся.

Вот тебе «не ндравится» образ жизни и мысли повстречавшегося с тобой человека, его быт, а затем, может быть, и его лицо. Но не допускаешь ли ты, как возможность, что, во-первых, ты с твоим бытом ему тоже не нравишься и с вполне достаточными к тому основаниями? И возможно ведь, что он имеет по крайней мере такие же оправдания, как и ты, существовать, как существует! И, во-вторых, не допустить ли еще и такой возможности, что пока он дан тебе «не ндравящимся», ты еще и сдерживаешься в своем безотчетном, интимно-слепом и все ширящемся самоутверждении?

Лишь понемногу и постепенно приоткрывается нам слепота и глухота тупой силы самоутверждения, которая сидит в нас глубоко, составляя в нас наше консервативное существо. И в тот час, когда дашь себе отчет в том, что это она заявляет себя в особенности, когда мы обнаруживаем тенденцию быть недовольными образом жизни и мысли встречных собеседников, сразу становишься более открытым в отношении людей на их жизненном пути. И из роковой необходимости видеть и делать из них двойников переходишь к возможности иметь в них собеседников.

«Антирелигиозная пропаганда» – это самооправдание даже в своей погибели! Привычка самооправдываться и защищаться в своем излюбленном поведении доходит до такой последовательности, что и в час гибели все еще подбирают себе основания и аргументы в пользу защиты избранного пути!

Если у меня было кое-что, что можно было бы назвать моим, именно мне присущим методом во всей моей прошедшей деятельности, то он заключается в следующем. Когда приходится встретиться с инако мыслящими, постарайся войти по возможности полностью в их кожу, дабы из нее попробовать посмотреть на мир. Не будет ли он и тебе представляться тогда приблизительно так же, как он представляется вот этому новому для тебя человеку? Это и значит, что вместо спора надо попытаться войти в аксиому наблюдения твоего совопросника. Дальнейшая задача будет в изучении и оценке этих аксиом наблюдения!

Возрождение началось с бурного заявления, что стало не интересно и невмоготу более сдерживать инстинкты и натуральные позывы к ширению; поэтому не надо более их сдерживать, пора убрать узду! Надо дать свободу желающему довериться «природе» и своим темным побуждениям. Пора вернуться к тем стихиям, хотя бы и слепым, но в которых умели так идиллично жить древние! уберите узду, уберите наши надоевшие вожжи! Вот начало того индивидуального рационализма, который будет искать самоуправления в Декарте, в Бэконе, в успехах новой науки, в городской культуре, наконец, в вольтерианстве с его всяческими вариациями! Человек Возрождения пожелал вернуться к «естественности», т. е. в древнее состояние, которое затем всячески идеализировалось у тогдашних писателей, до Жан Жака Руссо включительно. Все безгрешно, все естественно, не может быть худо и зло, что красиво, «лучше под каблуком, чем под клобуком» – вот сентенции и девизы, начатые тогда!