Алексей Ухтомский – Дальнее зрение. Из записных книжек (1896–1941) (страница 16)

1911

Когда вы читаете научные, настоящие научные труды, вроде тех, что давал нам покойный проф. Болотов, или что дает в области биологии Шеррингтон, то вы понимаете, что это говорит с вами ваш настоящий друг, который стремится только к тому, чтобы облегчить вам разумение действительности, – который хочет открыть вам двери до сих пор закрытые. И тут вы понимаете высокое значение термина «научный», «научно». Это признак именно того благоволения, которое двигало людьми, чтобы облегчить, раскрыть малым силам то, что для них закрыто. Это – нечто совершенно противоположное «авторитету», который хочет только «свернуть этих малых сил в бараний рог».

Но когда вы берете в руки эти обычные статьи с массой подстрочной цитации или эти толстые книги, издаваемые во всеоружии «научной» внешности, то тут вы, при некотором внимании, скоро понимаете, что авторам нет ровно никакого дела до вас, до вашего разумения, для облегчения вам путей разумения. Вы не понимаете, зачем эти авторы так пространно говорят о том, что сами они плохо себе представляют, – зачем это обилие гипотез; зачем эти выпады и такие ненавистнические выпады по адресу тех, кто мыслит иначе. Вы понимаете, что здесь автору дело только до самого себя, он пишет это только для самого себя. И здесь вы понимаете всю правду той характеристики термина «научный», «научно», что дал Джемс.

Если в первом случае «наука» есть преимущественно царство терпимости, то здесь, в последнем случае, вам не простят ни одной оригинальной мысли: это – царство приземистого, узенького и ревнивого хозяйства «авторитетов», и здесь всякий пишущий прежде всего лезет в авторитеты, навязывает себя в мыслители и в авторитеты.

Кажется, что человек по природе своей деспот, так что и в борьбе с деспотизмом он опять оказывается деспотом. Только «прагматисты» достигли, по-видимому, точки зрения по ту сторону деспотизма. Да еще наш русский мужик, пока он не оторван от родной деревенской почвы, стоит очень высоко в отношении терпимости в хорошем значении этого слова.

Я знал одного старика-доктора с дарвиновской наружностью, старинного «поборника свободы русского народа», который, однако, прожил век свой в Швейцарии. Он сверкнул глазами и глубоко оскорбился, когда я, желая поддержать его горе, сказал: «Это дело Божие, что умер Ваш друг». Сначала я думал, что это сверкание глазами и вид оскорбленности есть только «фигура», подобающая для мундира русского либерала «из господ», который век свой носил этот старик. Но потом оказалось, что старик действительно глубоко оскорбился, даже прямо озлобился на меня за то, что я смел ему, ему – старому и заслуженному русскому либералу «из господ» – упомянуть имя Божие! Потом я почуял в тоне старика, что он стал относиться ко мне неприязненно и однажды, при встрече у проф. Введенского, когда я отказался от предложенного мне летнего курса лекций для приезжих провинциальных педагогов, старик раздраженно сказал Введенскому, что ему надо не предлагать ассистентам читать курсы, а «распорядиться», чтобы они читали! Я чувствовал, что тут сказалась неприязнь старого человека ко мне: как, дескать, он не понимает, что делает преступление, уклоняясь от пропаганды великих сведений между провинциальными тружениками по «просвещению темного народа»! Это мое уклонение от «просветительной» деятельности связалось, видимо, в голове старика с моим «ретроградным» словом, которое я осмелился сказать ему, – словом о Боге. И я ясно почувствовал, что будь надо мной воля этого старого человека, он заставил бы меня действовать так, как он хочет и как он понимает по-своему пользу и добро. Я почувствовал, что старик, этот типичный и очень чистый представитель «тургеневского» либерализма, возвысился в своем либерализме до твердого и уверенного, безконтрольного деспотизма.

Нет, господа, они – русские либералы «господского типа» отлично поймут друг друга с представителями «гнета», против которого они точили свои копья! Это люди одного поля и одного уровня: они не могут жить друг без друга. Это – счастливая комбинация, что для либерала есть контрагент в лице «гнета», а для представителей «гнета» есть добрые либералы. Им нечего делать друг без друга!

И я думаю, что добрый старый либерал и в Боге-то видит только нечто правительственное, – нечто, одетое в губернаторский мундир, – настолько во всем он способен видеть только своего контрагента и alter ego, «свое другое», дополняющее его существование. Точно также и представители гнета способны видеть во всем новом для них только «крамольный замысел» своего контрагента и дополнителя – доброго русского либерала. Это – цикловой процесс, это – консервативная система, это законченный «коррелятивизм»! Оставьте их друг для друга! Не мешайте им!

И той, и другой стороне не хватает той высшей деликатности духа, которая делает человека, которая побуждает прислушаться к биению жизни ближнего, к его вере и внутренним чаяниям, которая открывает источники верующего творчества жизни.

1920–1929

<…> Реальная действительность открывается нам как законченное в себе единство, как завершенная непрерывность, полная внутренних связей, реально и логически законченное существование. Лишь тогда, когда ты верен ей и точно воспроизводишь в своем слове, и в твоих показаниях о ней не допускаешь вымыслов о ней, т. е. не лжешь о том, что и как было, что и как есть, – лишь тогда она оправдывает тебя, твое слово и твое бытие в ней! «Факты не могут противоречить один другому», и то, что фактически было, находится в тесном согласии с тем, что фактически будет! И когда ты начинаешь вымышлять о том, что было и есть, и прекратишь это тщательное, самозабвенное вникание в то, что и как было и есть независимо от твоих вожделений, – ты запутаешься сам в своей неправде, как в лабиринте, ибо начатая ложь чем далее, тем более будет уводить от того, что действительно есть!

Потому-то завет «не лги» значит то же самое, что «говори о действительности лишь то, что она в самом деле есть!» Или: «Изучай действительность, какова она есть назависимо от тебя!» А это и есть исторический клич естественно-научного созерцания в новой истории человечества! Если допущенные нами вымыслы могут стать когда-либо «правдивым искусством», то лишь постольку, поскольку мы будем в них подражать «святой Правде», святой действительности, – «истине, как она есть»! <…>

«Ничто так не редко у человека, как проявление собственной воли» (Эмерсон). Все реже мы переживаем моменты свободного нравственного решения и творчества за личную ответственность. <…> Всего реже мы сознательно свободны в своей деятельности и жизни! В этом смысле жизнь в предании есть факт несравненно более обыденный, чем жизнь в личной сознательности. Жизнь в совершенной личной сознательности есть собственно лишь идеал, руководящая максима…

Народ есть стихийно живущая толпа, слепая в своих инстинктах и побуждениях. И народ же есть сверхличный, коллективный носитель высшей Истины. В этом смысле индивидуальное человеческое сознание может и глубоко принижаться, отдаваясь народной стихии и ее психологическим бурям <…> может же и вырастать без сравнения из своей ограниченности в сверхличную – народно-церковную полноту сознания.

Народ может быть и ниже, и выше индивидуально-личного сознания, и нельзя мешать в одну кучу народ как толпу и народ как сверхсложное сознание! А именно таким смешением, скачком из одной противоположности в другую, думает порешить дело наш популярный социализм!

Ум в нас есть высшее и единственное зрение истины вещей и бытия. Но бывает, что он последним замечает то, что очевидно для самого примитивного наблюдения; и это последний признак падения жизни, в которой поколебался ум!

Ум страны и ее нервная система – тот класс людей, который взял на себя предводительствование жизнью и ее построение. И ум этот в качестве именно ума должен все зреть, все понимать, что творится в жизни народа. <…> Так-то ум и высший зритель Истины, но он же и носитель горьких заблуждений! В своих заблуждениях он может последним заметить то, что есть; и он может дойти даже до великого заблуждения человеческой истории, – будто истина не зависит от того, что есть, а зависит от того лишь, что он, «гордый творец», признает за истину! Тогда-то приходит конец ума, начало человеческого безумия! Трагизм заблуждения и заключается в том, что ум, высший зритель истины, оказывается наименее видящим то, что есть!

Впрочем, и такое определение «Истины», что она – «то, что есть», есть лишь идеал, одно из предельных представлений нашего мышления. Именно рефлекторное понимание мысли говорит нам, что то, что есть, дается нам всегда лишь затем, чтобы перейти к тому, что должно быть; действительность, какова она есть, дается нашим рецепирующим приборам затем, чтобы изменить ее в то, какова она должна быть. Итак, постоянным элементом всякого высказывания оказывается не только то, что есть, но и то, что должно быть. И всякая человеческая истина, наравне с тем, что есть, содержит утверждение и того, что должно быть. Она есть преобразование того, что есть, в то, что должно быть.

Этика, нравственное суждение, есть частный случай перехода от того, что есть, к тому, что должно быть! Но поскольку то, «что должно быть», мыслится как обязательное постоянство, оно мыслится и как то, что в вещах есть и пребывает по преимуществу.