вдруг на шлее у трепетного древка
нам виноградны с гелием шары
мороженым торгует в голос девка
и жители желтеют от жары
всем сердцем к ним но медленные мимо
чуть сумерки наискосок семья
как всем наедине с погодой мило
как жарко жить но хочется всегда
долой глотками перелетной пыли
в пространства утешительные швы
спасибо всем что мы такие были
и следующим славно что пришли
кто испытал но юношеству сложно
уж как бы кажется любил вон ту
когда бы жил но и отсюда можно
хорошую с мороженым во рту
в сень лесопарка искреннее это
в ее альбом вполголоса давно
у года гость единственное лето
из всей зимы второго не дано
еще с колен мольбой и всплеск олений
в слепую опрометь сквозь воск в зевке
там на лету из всех исчезновений
последнее как снег на языке
«спросонок ни имени в мире ни рядом родни…»
спросонок ни имени в мире ни рядом родни
как будто продрогшее пригоршней сердце разжалось
и к зеркалу рысью но голые звезды одни
дрожат в промежутке где прежде лицо отражалось
неважно чужим что живое и жалко его
слипаются птицы в зрачках расступаются сосны
в лесу только зеркало тычет слепое жерло
наружу смотри как созвездия в нем кровеносны
так явь убеждает объекты в разлуке с собой
в пустеющем смысле стекла после птиц и растений
нулем в знаменателе сном в сердцевине самой
системы отсутствий сломав распорядок осенний
авральный архангел отбой воструби на губной
гармонике грома в искрящем зазоре контакта
обеих реальностей сердцу из двух ни в одной
не вычислить нынче чью полночь качало когда-то
отсюда вопрос на засыпку начальнику дней
в любой из действительностей где в зените десница
с гармоникой как относиться к отсутствию в ней
которому снилось бы снова но нечему сниться
рассказ очевидца
Zbyt stary żeby nosić broń i walczyć jak inni – wyznaczono mi z łaski poślednią rolę kronikarza zapisuję – nie wiadomo dla kogo – dzieje oblężenia.
на солнечных часах четвертый век
до нашей эры мобилизовали
большое войско и вперед на персов
я состою историком в строю
описывая ход событий скоро
царю придется не по вкусу тон
моих записок он себе придумал
культ личности придворные на брюхе
к нему ползут он азиатский дух
вселил в свободные сердца а мой
крамольный стиль сулит немилость персы
повержены но побеждают лежа
меня швырнут в темницу здешний зной
похлеще пыток скоро мне хана
я впрочем время изогнул не в ту
из двух наукой признанных сторон
проклятый зной вначале был вильгельм
завоеватель а за ним альфред 
