Алексей Цветков – Танцы до утра (страница 1)
Алексей Цветков
Танцы до утра
Глава
Танцы до утра
Автор
Алексей Цветков
ПРОЛОГ
Тот, кто не танцует
Он стоял у окна в своей крошечной квартире на «Академической» и смотрел, как город зажигается огнями. Солнце зашло за горизонт, окрасив небо кроваво-красным закатом, на часах было семь вечера. Москва переходила в ночной режим — где-то уже открывали двери клубов, наливали первый виски в баре на Патриках, включали светодиодные экраны над Тверской. Внизу, во дворе, дворник сгребал в кучу опавшие листья, хотя было уже слишком темно, чтобы видеть, что он делает; наверное, он работал по памяти, по привычке, как человек, который давно перестал ждать благодарности за свою работу.
Макс любил это время. Сумерки, когда день еще не умер, но ночь уже дышит в затылок. В такие моменты он чувствовал себя невидимым, как будто он становился для всех прозрачным. Он мог идти по улице, и никто не смотрел на него — все спешили, все были заняты собой, кто-то торопился скорее попасть домой чтобы разделить ужин с близкими и усесться у телевизора, кто-то торопился на ночную смену. Он был просто еще одним телом в потоке, одной тенью среди тысяч теней, и в этой анонимности была своя странная свобода. Никто не ждал от него объяснений, кто он и почему здесь, почему не спешит и не суетится. Никто не спрашивал, почему он один.
Квартира была маленькой — двадцать квадратных метров, купленных в кредит, который он выплачивал уже четвертый год. Обои цвета несвежего кофе, доставшиеся от прежних хозяев, потрескавшийся линолеум на кухне, полка с детективами, выстроенными по цвету корешков, а не по алфавиту — так было красивее. Он любил порядок, хотя порядка в его жизни было немного.
На столе лежал нож. Обычный кухонный нож с деревянной ручкой — он купил его в «Ашане» за двести рублей вместе с упаковкой туалетной бумаги и пачкой пельменей, просто потому что старый нож затупился и им было неудобно резать хлеб. Ничего зловещего в этой покупке не было, просто кухонный прибор для колбасы и хлеба. Макс взял его, покрутил в руках, посмотрел, как лезвие тускло блеснуло в свете светодиодной люстры с китайского маркетплейса. Он усмехнулся собственной мысли — какой-то нелепой, почти детской мысли, мелькнувшей на границе сознания и тут же им же самим отвергнутой — и положил нож обратно на стол, рукояткой к себе, как будто это имело значение.
— Сегодня пятница, — прошептал он, обращаясь то ли к комнате, то ли к своему отражению в темном стекле. — Сегодня будет весело… наверное.
Он посмотрел на электронные часы на запястье, уже без четверти восемь. Через два часа он должен был заехать за Аней.
Часть I
ГОРОД ОГНЕЙ
Глава 1
Жизнь до
Аня проснулась в своей комнате в коммуналке на «Тульской» — большой, старой квартире с высокими потолками и скрипучими полами, которую когда-то, судя по лепнине на потолке, населяла зажиточная семья, а теперь делили между собой пять случайных жильцов, объединенных только договором найма и общей кухней, пропахшей чужими ужинами. Она жила здесь уже три года, с тех пор как приехала из небольшого городка под Рязанью. Тогда ей было восемнадцать, и казалось, что Москва проглотит ее целиком — так и вышло, только глотала она сама, по кусочку, привыкая к вкусу этого огромного, равнодушного, прекрасного города.
Она потянулась и посмотрела в потолок, где трещина напоминала карту рек — извилистая, разветвляющаяся, будто кто-то нарисовал на штукатурке маленькую Волгу с притоками. Аня иногда воображала, что плывет по этой трещине на лодке, минуя города и деревни, и в конце концов доплывает до дома, до Рязани, до маминой кухни, где пахнет свежим хлебом и яблоками.
Аня работала бариста в кофейне на Никольской — непыльная работа, но зато можно было смотреть на туристов и придумывать им биографии. Вот идет мужчина в дорогом пальто — наверное, у него есть большой красивый дом на две семьи и жена, которая его не понимает. Вот девушка с рюкзаком — студентка по обмену, приехала на семестр, влюбится в московского парня и потом будет плакать в самолете, улетая домой после проваленной из-за него сессии. Вчера она обслуживала того самого мужчину в пальто, и он оставил ей чаевые в тысячу рублей, ничего не сказав, просто положив купюру под блюдце. Это был знак. Сегодня будет хороший день.
Аня встала, подошла к зеркалу, висящему на гвозде — треснутому в углу, отчего ее отражение немного двоилось, — и внимательно осмотрела себя. Длинные каштановые волосы, зеленые глаза, родинка над левой бровью, которую в детстве бабушка называла «поцелуй ангела». Она знала, что симпатичная, но никогда не считала себя красивой. Просто милая. Этого ей было достаточно — или она убеждала себя, что достаточно, потому что мысли о собственной привлекательности всегда казались ей чем-то стыдным, чем-то, о чем неприлично думать вслух и тем более говорить в обществе.
Телефон завибрировал на тумбочке, среди рассыпанных заколок и полупустого тюбика крема: сообщение от Макса.
«Сегодня в 22:00 на крыше хлебозавода. Будут французы. Приходи в том платье, в блестках. Я тебя люблю».
Аня улыбнулась — сначала одними губами, потом уже настоящей улыбкой, до ямочек на щеках. Максим был хорошим парнем — надежным, заботливым и добрым, немного неуклюжим. Он всегда носил запасной зонт, даже когда прогноз обещал солнце. Он всегда помнил, что она не любит грибы в салате, хотя сам грибы обожал и молча выковыривал их себе на край тарелки. Он всегда говорил, что любит её — по три, по четыре раза за день, будто боялся, что если замолчит хоть на сутки, она забудет и уйдет. Аня ценила это в нем, по настоящему ценила, ей нравилось как он к ней относился. Но иногда, где-то в самой глубине, куда она сама предпочитала не заглядывать, ей хотелось, чтобы он был чуточку смелее, чуточку беспечнее. Чтобы он мог танцевать так, как Денис — не думая о том, как он выглядит со стороны, не считая шаги, не боясь показаться смешным.
Она тут же одернула себя, привычным, почти автоматическим движением мысли. Не надо сравнивать, Максим это Максим, а Денис это Денис. Аня любила Макса, искреннее без притворств и обмана. Просто любовь бывает разной — не всегда громкой, не всегда с искрами. Иногда любовь — это зонт, который тебе принесли, хотя ты не просила.
Аня взяла с тумбочки фотографию в деревянной рамке — они с Максимом в парке Горького, смеются, мороженое течет по рукам, а на заднем плане какой-то случайный прохожий с собакой смотрит прямо в объектив с недовольным лицом, что почему-то всегда её смешило. Хорошее было лето. Она поцеловала фотографию — легко, привычным жестом, как крестится человек, проходя мимо церкви, — и пошла завтракать.
У нее была привычка — каждое утро наливать себе чашку чая с бергамотом в щербатую кружку с отколотой ручкой, садиться у окна на подоконник, подложив под себя старую подушку, и просто наблюдать за двором. Там всегда кипела жизнь: бабушка в цветастом халате выгуливала таксу по кличке Дозор, мальчики играли в футбол консервной банкой вместо мяча, кто-то ругался на парковке из-за не туда поставленной машины, ворон каркал на проводах, как будто комментируя происходящее с высоты своего птичьего цинизма.
Аня думала о своей матери, которая осталась в Рязани, в доме с покосившимся забором и вишней под окном, посаженной еще дедом. Мама работала на местном хлебозаводе — смешно, получается, Аня тусила на крыше хлебозавода, а мама пекла хлеб на настоящем, вставая в четыре утра, чтобы к семи в магазинах уже лежали свежие батоны. Аня редко звонила домой — слишком больно слышать голос матери, в котором звучит разочарование, аккуратно завернутое в заботу, как горькое лекарство в сладкую облатку.
— Ты хоть деньги присылаешь, — говорила мама в последний раз, и в этой фразе было столько всего: и обида, что дочь так далеко, и гордость, которую она не умела показывать, и страх, что Москва сломает её девочку так же, как сломала соседскую Свету, которая вернулась через два года с испорченными зубами, пустыми глазами и ребенком с неизвестным отцом. Хорошо, что хотя бы вернулась.
Аня вздохнула и допила чай, глядя, как последний листочек бергамота кружится на дне кружки.
На кухне уже кто-то жарил яичницу — судя по запаху лука и подгоревшего масла, это была Валентина Петровна, самая старшая жиличка квартиры, семидесятидвухлетняя вдова, которая когда-то, по слухам, работала костюмершей в Большом театре, а теперь коротала дни за просмотром сериалов и мелким брюзжанием на молодежь. Она сидела за колченогим столом, накрытым клеенкой в клетку, и мазала маргарин на серый хлеб толстым слоем, будто маргарин был чем-то, что могло закончиться прямо сейчас.
— Опять поздно легла, — сказала она, не оборачиваясь, будто у нее на затылке был третий глаз. — Слышала, как ты по коридору топала.
— Доброе утро, Валентина Петровна, — Аня достала из шкафчика свою кружку — вернее, ту, что осталась после чая, — и налила себе воды из-под фильтра.
— Молодость, — вздохнула соседка с той особенной интонацией, в которой смешивались осуждение и легкая, почти незаметная зависть. — Вот в мое время девушки в двадцать два уже замуж выходили. А ты все с этим своим… как его… который зонтики носит.
— Максим, — подсказала Аня, пряча улыбку.