Алексей Третьяков – Время Ворона (страница 8)

По возращении их разместили в лагере наемников около Алба Юлии. Несколько возов с трофеями удивляли всех экзотикой восточных доспехов и одежд, богатством убранства шатров и лошадьми. Солдаты отдыхали, пили, ели, тратились на продажных девок, играли в кости, иногда дрались. В общем, вели обычную жизнь и снимали напряжение после кампании. Однажды во время игры в кости один из солдат из силезской роты Секача Ротгера пырнул кинжалом другого в брюхо и убил того. Убийцу прилюдно приговорили к казни. Полковой палач с двуручным мечом поставил его на колени. Приговоренный сохранял спокойствие, предварительно исповедовался священнику и сидел в одних штанах и белой рубахе. Он повернулся к строю солдат и произнес:

– Поднимите за упокой души моей чарку вечером. Прощайте, соратники, – далее он закрыл глаза, сжал деревянный крестик, данный священником, и вытянул шею. Палач с одного удара снес ему голову. Тело упало и конвульсивно задергалось, кровь толчками выходила из обрубка шеи.

Солдаты унесли, переставшее дергаться, тело к могиле, а священник зачитал заупокойную.

Эта процедура произвела впечатление на всех. Драк стало меньше, солдаты стали оставлять оружие, когда шли в кабак за лагерем по негласному правилу, установившемуся после казни. Около своих палаток сидели Янош, Мартин и Ласло. Рядом чистил доспехи оруженосец Яноша, паренек лет двенадцати.

– Солдатская доля такова – не знаешь где и как голову сложишь свою, – Янош понимал тяжелые думы своих воинов, – Не думайте об этом.

– В Молдавии воины, по-разному умирали. Люди грызли друг друга зубами даже, ломали кости. Я видел, как один поляк душил турка кишками своего коня. Как ударом копыт раздавили грудину солдату, вмяв доспех внутрь, – Ласло пренебрежительно скривился, – А тут свой своего пырнул…

– А после битвы молдаване турок садили на колья, а валахов и болгар, помогавших туркам, оскопляли и сдирали кожу заживо. Месть – страшная штука, неуправляемая, – Мартин подумал и добавил, – Хотя их понять можно. И, наверное, я сделал бы также. Что же касается убийства своих… Надеюсь, до такого у нас не дойдет.

– То, что эти неверные собаки сделали в той деревне мне никогда не забыть. Я резал горло туркам, рубил им руки и хребты, но никогда бы не зарубил их детеныша или женщину. Воин так не поступает, – Ласло продолжил разговор, хотя ему это было не по нутру.

– В мире много жестокости: распаленные воины убивают жителей городов, насилуют, грабят. Этому нет оправдания, но специально резать людей, напоказ и изощрено так – этого я не понимаю. Я многое уже успел повидать в стычках за своего патрона. С детства я приучен к жестокости, но войны с мусульманами другие. Восток другой, он коварен, жесток и беспощаден, – Янош, казалось, много об этом думал, – На покоренных землях турки ведут себя по-разному. Я знаю, был там несколько лет назад с Батори. Где-то мирно и спокойно, где-то кроваво и жестоко. Но остановятся они только тогда, когда над всем миром будет реять зеленое знамя их пророка и власть их султана. Потому и отбросьте лишнюю чушь из головы и живите, сражайтесь, а придется, то умрите как мужчины за то, что цените и во что верите. Вот так, парни.

– И, да, помните, ребята, главное – дисциплина! Без нее мы всего лишь банда безумцев с оружием, убийц и разбойников. Последний случай это лишний раз нам продемонстрировал.

Каждый после этих слов задумался и занялся своими делами. Солдатские будни сменялись новой кампанией и наоборот.

Следующие полтора года солдатская доля мотала Мартина, Яноша и Ласло по всем фронтам войн короля Матиаша. Они сражались на полях Богемской войны с еретиками-гуситами и утраквистами самопровозглашенного короля еретиков Йиржи из Подебрад. В эту войну втянулись Польша, Тевтонский орден, Австрия, папы Пий II и Павел II и другие. В той дикой круговерти, что царила в многострадальной Чехии, были все возможности помахать мечом и немного подзаработать. Молодые солдаты наемных войск получали бесценный опыт и трофеи. Война была иной, чем с турками. Таких кровопролитных битв, как при Васлуе, было немного, действовали некоторые правила корпоративной этики – у дворян свои, у наемников свои. Особенно упорные и бескомпромиссные бои выходили с жебраками – фанатиками-гуситами из Моравии и поляками из, так называемых, «меченых». «Меченые» – это польские солдаты, сдавшиеся в плен во время Силезской кампании короля Матиаша. Голодные польские солдаты сдавались толпами в плен, и командиры Пал Кинижи, Балаж Мадьяр, Тамаш Тарши, Фриц из Легница и Генрих из Глогова не знали, что делать с таким количеством пленных. Тогда король Матиаш повелел их отпустить, но взял слово, что они не будут впредь воевать против него. И на память оставил им метку мечом на лице в виде креста, чтоб помнили, и их было легко выявить, если они вновь попадут в плен. Эти поляки вновь пошли служить и дрались до последнего, не собираясь сдаваться в плен. В плену их все равно ждала смерть, как клятвопреступников. А некоторые из них сами поступали на службу под стяг с вороном.

Стычки и рейды сменялись периодами затишья и зализывания ран, война обогащала одних и была бедствием для других. Выжженные окрестности Познани и Кракова об этом весьма красноречиво говорили. Счастливчики с ужасом наблюдали со стен этих городов за яростью венгерских летучих отрядов гусар, воплотивших в лучших традициях тактику «выжженной земли». Это было раздолье для солдат Матиаша Корвина. Мартин, Янош и Ласло за эти годы крепко сдружились, несмотря на различное этническое и социальное происхождение, стали закаленными в боях вояками, надежными и крепкими, что нередко отмечали командиры и посылали на рисковые и отчаянные задания.

На всю жизнь Мартин запомнил встречный бой тяжелой пехоты. Тяжелобронированная пехота-армати Корвина и панцирная пехота поляков, в которой половина была немецкими наемниками сошлись в полевом сражении в Верхней Лужице. Тогда молодой сакс шел в первой шеренге плотного построения, вооруженного древковым оружием. На поясе у каждого слева висел или большой нож, или короткий меч – для ближнего боя. На расстоянии в пару десятков шагов он уже видел лица противников, цвет глаз, усы-бороды или гладко бритые лица, видел старших и совсем юных пехотинцев. Но больше всего ему врезались в память эмоции на лицах солдат. Ярость, смятение, безысходность, страх и ужас, спокойствие, но у немногих было просто безразличие, абсолютное равнодушие. Мартин видел, как молодой польский солдат, неопытный и необученный, тыкал пикой наугад, больше пугаясь сам. Он был убит выпадом венгерского пехотинца – острие пики вошло в глазницу, и паренек рухнул в грязную жижу. Солдаты орали и хрипели, броня на них была самая различная – от стеганых курток и пехотных цепей до кирас и латной защиты конечностей. Оружие было также самое разнообразное. Крючьями итальянских гизарм цепляли за одежду и руки-ноги, алебардами рубили и ломали кости, альшписами с граненым острием кололи в открытые места… В такой отчаянной близости смерти кто-то, глядя исподлобья, шел вперед, кто-то начинал паниковать и пятиться назад или поворачиваться спиной к противнику. Последних не пропускал плотный строй, и время от времени их убивал какой-нибудь младший командир из своих же. Кому-то из малодушных хватало удара по лицу, и он шел обратно в строй. Когда два строя сошлись, в тесноте пошли вход ножи и кинжалы. Люди быстро теряли человеческий облик и кромсали себе подобных очень успешно. Это Мартин испытал на себе, не в первый и не в последний раз. Воинский азарт овладел им и его компаньонами, как и их противниками. Ярость удваивала силы, и люди отсекали острыми, как бритва стальными лезвиями пальцы, кисти, руки, ноги и головы. Пики пронзали насквозь солдат в гамбезонах, булавы и молоты крушили солдат в более хорошей броне, а алебардой и кололи, и рубили. Бой тяжелой пехоты страшен еще и тем, что в этом стальном аду законы рыцарства не действовали. Ведь даже спешенные рыцари были наравне с другими и пощады от благородного противника не ждали. Поэтом если убивали, то убивали наверняка, без сантиментов. А побеждали в таких боях либо тактикой, либо характером при прочих равных условиях. Страшнее боя был только разгром. Не из соображений престижа, а из соображений выживания. Бегство и преследование плавно переходили в бойню, и львиная доля убитых приходилась именно на эту часть битвы. В этом столкновении саксонская венгерская пехота оказалась сильнее. Сталь и кровь. Кровь и сталь.

Во время польской кампании Мартин повстречал искателя приключений, рыцаря Яцинта из Секешфехервара. А произошло это так.

Шла польско-венгерская война. Очередной ее этап. Отряд Мартина зашел довольно далеко вглубь польских владений. С ними произошло то, что было характерно для всей кампании – дальние кордоны и гарнизоны оказались заперты во взятых крепостях или уничтожены очередным и, как обычно, неожиданным мощным наступлением польских войск Казимира. Польскому королю удалось, наконец, договориться с магнатами и призвать шляхту под свои стяги. Его конница сметала малые отряды венгров, а пехотные хоругви осаждали замки, коих в руках венгров осталось мало. Янош и Ласло, как отличные кавалеристы, были отправлены в летучий отряд Кинижи, а Мартин и две сотни пеших алебардистов, щитоносцев да стрелков остались в маленьком замке Борониц. Два дня спустя их обложили отряды поляков. Сотник Имре Танаши отказался сдать замок, ответив по-спартански «Если», на обещание шляхтича Драгомира Добжиньского, вассала небезызвестного пана Рытвяньского снять шкуру со всех поганых угров, если он возьмет крепость. Замок был маленький, в нем едва помещалась сотня защитников, а их было в два раза больше, но и оборонять его было проще, перебрасывать воинов с участка на участок. Припасов было также крайне мало. Зато было три артиллерийских орудия и запас пороха. Их осадили, плотно взяв в кольцо. Поляки установили лагерь, не укрепили его, так как понимали, что две сотни не пойдут на полторы тысячи. Три тысячи вояк ушло дальше, а эти начали осаду, решив взять измором. В первый день конные литовские татары обстреляли защитников из луков, в том числе и зажигательными стрелами. Особого успеха это не возымело и носило скорее демонстрационный характер, хотя ранены были несколько пехотинцев. Арбалеты и аркебузы венгров отогнали татар, но те возвращались неоднократно в течение дня. А следующие две недели не было практически ничего. За исключением вестового, посланного к своим. Его перехватили разъезды татар и зверски убили, а утром напротив ворот замка его тело, насаженное на кол, дало понять венграм, что надежды нет. Еще через неделю у венгров кончились припасы. Все, даже сухари. Спустя еще несколько дней люди съели пару собак и кошек, живших в замке на момент захвата. Кажется, даже крысы бежали из замка от голодных солдат. А лагерь осаждающих наполняли песни, ветерок доносил запах готовящейся пищи, смех сытых и довольных солдат. Затем стали варить похлебку на костре из порезанных кожаных ремней и сумок, пытались поймать крыс или подстрелить птицу. Иногда получалось, а иногда не очень: один хэндганнер подстрелил голубя, но крупный калибр орудия подвел – от птички два крыла и осталось, что тоже пошло в суп. К исходу четвертой недели люди уже оголодали, озверели, начали слабеть и духом, и телом. Тамаши спланировал вылазку из семи десятков более-менее еще стоящих на ногах солдат. Ночью они лишь с оружием, без лат, чтобы не привлечь звоном внимание постов, проникли в спящий лагерь и устроили форменную бойню, незадачливым полякам, которые слишком расслабились. Половина резала часовых и спящих в палатках, а другая половина хватала припасы и бежала с ними к замку. Пока поляки опомнились и подняли на уши весь лагерь, венгры бежали обратно без потерь, не считая легкораненых. Мартин участвовал в вылазке с кордом и хёрбатом – стальным цельнокованым топориком, коими крушил черепа польских солдат. В бою он, как оказалось, получил более двадцати порезов и ссадин, но при этом ни одной серьезной. По возвращении Тамаши прозвал его «vasember», что значило по-мадьярски «человек из железа». Так Мартин и получил свое прозвище Железный. Припасы аккуратно распределили и, истекая слюной, готовили еду и раздавали маленькими порциями. Счастью не было предела, когда эти грязные, голодные люди смеялись и радовались этому маленькому пиршеству. Припасы распределили, и их должно было хватить на пять дней для такой оравы людей. Осада продолжалась, похолодало и пошли дожди. Поляки зашевелились и неторопливо готовили штурм. Мартин стоял в дозоре на вершине зубчатой четырехугольной западной башни и вдруг увидел небольшую группу всадников, гнавших коней во весь опор. Их впустили в польский лагерь. Мартин позвал Тамаши и рассказал об увиденном.