Алексей Толочко – Киевская Русь и Малороссия в XIX веке (страница 14)

Впрочем, здешняя губерния по географическому своему положению весьма любопытна для нашей Истории. Это почти всегдашний театр половецких набегов; но, к сожалению, и в этом случае нельзя надеяться сделать что-либо удовлетворительное, потому что здесь не было еще межевания; следственно нет достоверной карты и многие урочища, упоминаемые в летописях, остаются неизвестны.

Через тринадцать лет, в 1823 году, похожее впечатление от недавних разрушений отмечал (даже на Правобережье!) Андрей Глаголев, вообще считавший, что курганы и разрушенные укрепления (тянущиеся от Левобережья «грядой в Польшу») составляют характерную черту украинского пейзажа:

От Киева до Житомира почти нет ничего достопримечательного, кроме нескольких земляных укреплений… Укрепления эти состоят из рвов и насыпей и, вероятно, составляли сторожевую линию против внезапных вторжений Турецких орд, которые в XVI и XVII столетиях распространяли в здешних краях опустошения.[70]

За два десятилетия до Глаголева курганы и земляные валы регистрировал Сумароков:

Неподалеку за Валками находится высокий земляной вал, сделанный для обороны от Татарских набегов, и видны многие курганы.[71]

Курганы как характерная черта украинского пейзажа привлекали бы внимание в любом случае. Но, похоже, путешественники видят в них зловещие символы прошлого, ибо полагают курганы какими-то древними братскими могилами (путники заключают так, слыша украинское название кургана — «могила»)[72]. Князь Долгоруков:

Проезжая из Батурина до Борзны, видел я в 12 верстах какие-то курганы, но не у кого спросить, что они напоминают; думаю, что это какой-нибудь монумент убийств и вместилище костей храбрых чад Беллоны. Где и кто не дрался в России? Везде ходит плуг по трупам человеческим.[73]

Попадались курганы князю и во время первой поездки, он осматривал их, остановившись на первый же «украинский» ночлег:

[…] Остановились мы ночевать на постоялых дворах. Около их на поле видели мы до четырех курганов. Одни говорят — могилы, другие — старые разбойничьи землянки, но молва не летопись.[74]

Итак, отличительная черта Украины — пейзаж, сформированный войной и несчастьями. Этот образ — страны, по которой прокатывались волны нашествий, разрушая все на своем пути и оставляя по себе только памятники нашествий и сражений, будет вполне продуктивен и много лет спустя, в 1830-х годах. Именно таким первым впечатлением встретила Украина Вадима Пассека, потомка известной украинской фамилии, родившегося и выросшего в Сибири и обретшего свою историческую родину уже знакомым нам путем: паломничеством в страну предков:

Украйна! как много мечтаний пробуждает одно имя твое! Как сильно прикована душа к твоей бурной, изменчивой судьбе, к твоим безмолвным курганам и неразгаданным изваяньям! Как легко переносят меня воспоминанья к твоей минувшей жизни, к твоим воинственным Ордам и раздолью самой природы. […] Это были Украинские степи. Они казались мне затихнувшим морем! Да! это море извергнул о тысячи чудовищ на берег нашего отечества — и они приползали к его сердцу, сосали из него и кровь… и жизнь… […] Украинские степи одичали, запустели и долго не заходил сюда человек. Лишь половецкие кумиры, покинутые своими поклонниками, стояли одинокие, забытые […]. Местами курганы костей, как часовые, стерегли свое пустынное жилище[…][75]

Путешественник, следовательно, должен был довольствоваться воображаемой историей, а читателям своим передавать скорее эмоции, чем описания реально увиденного. Алексей Лёвшин также искал остатки старины и также узнавал их в разрушениях кочевников. Подъезжая к Переяславу, путешественник мысленно восклицал:

Вот столица древнего княжества Переяславского! Вот город, знаменитый в бытописаниях наших! Вот остатки крепости, разрушенной временем! Вот Трубеж, многократно обращенный кровию беспокойных и опасных для России Печенегов! Вот Альта, увековеченная злодейством братоубийцы Святополка! Сколько памятников глубокой древности! Сколько пищи для ума и сердца! Сколько предметов для внимания любопытного путешественника![76]

Восклицательные знаки, впрочем, быстро уступают место более уравновешенным знакам препинания, когда путешественник пытается найти хоть какие-то следы обещанных воображением «памятников глубокой древности»:

Еже ли бы все предания, переходящие из рода в род, сохранялись между жителями здешними, еже ли бы Малороссияне были более любопытны, то урочища, могилы и бугры, которых здесь бесчисленное множество, могли бы открыть нам изобильные источники для исторических разысканий и показать истину, опровергнуть многие места в летописях наших, основанные на одних только догадках, часто пустых и нелепых.[77]

Лёвшин с разочарованием отмечал безразличное отношение жителей к старине:

Древняя и очень хорошая крепость, которою был обнесен Переяславль, и теперь еще видна. Я был в ней и с досадою видел, что памятник сей, самым временем кажется из почтения пощаженный, разрывают теперь для выварки селитры. В ней стоял дворец княжеский; тщетно искал я следов оного! Они уже давно изгладились.[78]

За десять лет до Лёвшина те же переяславские укрепления видел Отто фон Гун. Он не мог, даже если бы хотел, расспрашивать местных жителей об их происхождении по причине языкового барьера, но визуально определил, что «башни» и «батареи» не относятся к древности, но «деланы ходившими здесь в прежде бывшие времена войсками». Курганы он также считал «батареями»[79]. Не ближе к истине стоял и Ермолаев. Он тоже заметил чрезвычайное количество курганов на Левобережье и даже узнал, что местные жители называют их «деланные могилы» и считают укреплениями. Он, однако, сомневался, можно ли считать их остатками военных укреплений:

Занимался я еще сделанием плана некоторых могил, которыми обильно усеяны поля между реками Сулою, Хоролом, Пслом, Голтвою и Ворсклою. Эти могилы, встречающиеся почти на каждых трех или четырех верстах, отличны от известных […] курганов. […] Это заставляет меня думать, что такие могилы не были укреплениями. […] Мне кажется, что их вероятнее можно принять за места жилищ какого-нибудь народа, в древности здесь обитавшего.

Еще до посещения древнего Переяслава Лёвшин побывал в «древних» Лубнах, о которых читал в летописи под 1107 годом и полагал город построенным во времена Владимира Святого:

Не смотря на то в нем нет ничего достопамятного; ничто в нем не соответствует древности, ничто не делает его занимательным в глазах путешественников, выключая огромной аптеки, которая доставляет лекарства на армию и заведенных при ней обширных ботанических садов.[80]

В Переяславе и вокруг него воображение Лёвшина рисовало ему картины героического и кровавого прошлого. Здесь боролись с половцами, здесь окаянный Святополк убил святого Бориса. Однако все «путешествия по окрестностях» заканчивались более или менее так же, как поиски места битвы между Ярославом и Святополком: «Мы провели там целый вечер, пили чай, гуляли и думали о событиях протекших времен». Не лучше обстояли дела и с другой исторической святыней, построенной Владимиром Мономахом, — церковью на Альте. История Бориса и Глеба эмоционально пересказывается Лёвшиным по летописи, но экскурсия на место разочаровала: нашли лишь каменный крест, поставленный на предполагаемом месте гибели Бориса переяславским протопопом Григорием Бутовичем в 1664 году[81]. От отчаяния Лёвшин даже стал первым археологом Переяслава:

Желая видеть остатки бывшего здесь строения и не находя их на поверхности земли, искали в недрах оной; но труд был напрасен. Однако ж любопытство наше несколько удовлетворилось, когда мы, под водою Альты, в нескольких аршинах от поверхности, отыскали что-то твердое, подобное основанию строения. Вот, может быть остатки церкви и дворца.[82]

В 1817 году, через год после Лёвшина, в Переяславе побывал князь Долгоруков. Его общим впечатлением было разочарование, но без энтузиазма, который, несмотря ни на что, демонстрировал Лёвшин:

Мы были у обедни в Переяславле. Городок ничего незначущий, обнесен земляными валами: они одни составляют памятник древней его славы; других документов нет. Никто уже не помнит жертвы свирепого Святополка, того несчастного сына Владимирова, Бориса, который предпочел берега реки Альты славе победоносной, не хотел вооружаться против брата старшего, распустил воинство, посвятил себя Богу и умер насильственною кончиною; меч купнородного сразил его. О героях слава греми повсюду, о Борисе едва сведают потомки. Жалко смотреть на бедные развалины такого города, который после Киева был некогда из лучших.[83]

У бывшего владимирского губернатора посещение Переяслава вызвало ассоциации с северной русской историей, а кроме того, надежды на археологию:

Я весьма сожалею, что не мог высмотреть города Переяславля: и под ветхой его наружностью могут скрываться сокровища для наблюдателя. Великие князья, переходя с места на место, основывая престолы свои то там, то сям, любили, как видно, в воспоминание оставляемых столиц, давать те же имена другим городам: во Владимирской губернии есть город Переяславль Залеской: и здесь река Трубеж стекается с рекою Альтой; и так же, как и в Переяславле Рязанском, что ныне зовут просто Рязань, протекает река Трубеж.[84]