Алексей Толочко – Киевская Русь и Малороссия в XIX веке (страница 10)

Сегодня, благодаря тому, что историографический взгляд фиксируется именно на подобных знаменитых нарративах второй половины XIX века, может казаться, что «парадигма единства» в русской мысли существовала всегда. На самом деле это не так. Был (правда, довольно краткий) промежуток времени, когда «окно возможностей» для украинской истории все еще оставалось открытым. Это время — конец XVIII и первые десятилетия XIX века, когда российская мысль еще не считала «Украину» неотъемлемой частью своей идентичности, а украинскую историю — подразделением великой российской истории. То было время, когда несколько вариантов сосуществования двух версий истории казались возможными, когда и русские, и украинцы могли рассказывать версии собственного прошлого, которые не пересекались и не конфликтовали.

Благодаря разделу Польши, русско-турецким и русско-шведским войнам европейские владения империи на начало XIX века стремительно меняют свои очертания. Россия поглощает территории и народы с чрезвычайно разнообразным культурным и историческим опытом: от «западных» шведов Финляндии до «азиатских» обломков ногайских и татарских орд Причерноморья. Между этими полюсами располагаются более «мягкие» переходные зоны: в русское подданство попадают русины-униаты, польская и полонизированная шляхта, еврейское население бывшей Речи Посполитой. Стремительность, с которой происходят эти изменения, опережает способность мысли совладать с этнической, религиозной, культурной, языковой пестротой нового населения, его специфическими правовыми традициями, остатками государственных институтов, традиционной классовой и имущественной структурой. Новые земли входят в состав империи с разными статусами и на разных основаниях, долго еще сохраняя свою индивидуальность. Похоже, некоторое время имперские власти и не стремятся (за некоторыми исключениями) во что бы то ни стало унифицировать способы управления новозавоеванными территориями и их народами и отношения к ним. Эксперименты продолжаются до самого конца XVIII века. По крайней мере очевидно, что идея разнообразия сама по себе не противоречит идее империи и кажется властям вполне приемлемой.[50]

Новоприсоединенные народы входят в состав империи с собственными версиями своей истории. В глазах империи легитимность этих нарративов довольно различна. За некоторыми из них стоит давняя традиция, и в этом случае совершенно ясно, что попыток ассимиляции такого исторического опыта, нетождественного русскому, не стоит даже предпринимать. Другие — как, например, историю Северного Причерноморья — кажется целесообразным и возможным переписать, стирая с них следы ориентального прошлого и извлекая из забвения или создавая заново «европейское» (античное) прошлое края. Ясно, что степень уважения к локальным историческим традициям зависит от дистанции — культурной, цивилизационной, которую «центр» испытывает к своим провинциям. Чем более «европейский» тип истории, тем большее уважение он вызывает. Важным, однако, является сам принцип толерантности по отношению к локальным нарративам и возможности сосуществования в едином государственном организме территорий со своими собственными способами объяснения прошлого.

Одним словом, «историческое пространство» Российской империи рубежа XVIII–XIX веков еще находится в стадии формирования. Оно не упорядочено согласно какому-нибудь единому принципу. Украина в «воображаемой географии» России обладает довольно двусмысленным статусом. «Малороссию» не назовешь «новым» достоянием. Эта территория принадлежит России с середины XVII века. Впрочем, до второй половины XVIII века Малороссия сохраняет квазигосударственное положение в имперской структуре, а также специфический социальный строй. Ликвидация реликтовых институтов автономии Малороссии — гетманата (1764), Запорожской Сечи (1775), полкового административного устройства (1782) — почти совпадает по времени с ликвидацией других государственных образований Восточной Европы — Крымского ханства и Речи Посполитой. Граница между собственно Россией и Малороссией разрушается более или менее тогда же, когда исчезают границы Польши и Крыма, отодвигаются границы Порты. Окончательное административное упорядочение Левобережной Украины (организация губерниального правления) происходит параллельно с переустройством на русский манер бывших территорий Крымского ханства и Речи Посполитой. Следовательно, Малороссия во мнении современников, а еще больше — в сознании следующего поколения вольно или невольно уподобляется этим новым, во многом незнакомым странам, отношение к которым, их народам и их историям еще только предстоит выработать.

Конечно, знакомство с Малороссией значительно ближе, чем, скажем, с Волынью (и вообще бывшими землями Польши на правом берегу Днепра). Но его не стоит переоценивать. Это знакомство армейских офицеров и немногочисленных чиновников, а не интеллектуалов, которые, собственно, формируют «воображаемую картографию». О Малороссии, как вскоре придется выяснить первым же путешественникам из России, знают немногие и очень поверхностно. Знают, что малороссы — народ православный, знают, что они потомки казаков. Знают, что история малороссов связана с давними и недавними войнами. Знают, что «натуральные» враги малороссов — татары и поляки. Но, например, в каком отношении стоят малороссы левого берега Днепра к православным, живущим «в бывшей Польше» (то есть на правом берегу), — не вполне понятно. Может ли некатолическое население бывшей Речи Посполитой иметь историю, отдельную от «польской»? Имеет ли эта история что-то общее с малороссийской? Подобного рода вопросы еще даже не начинают задавать. Словом, очертания того, что впоследствии станет «Украиной», еще неясно угадываются. «Украина» существует только в одной ипостаси — левобережной Малороссии. Эта небольшая территория двух губерний единственная имеет отчетливую историческую физиономию.

Задачей всего XIX века станет распространить этот образ «Малороссии» на гораздо большую территорию, «малорусифицировать» бывшую Речь Посполитую и Оттоманскую Порту, создав таким образом пространство, которое сегодня называют Украиной. Его еще только предстояло «вообразить» из разнородных элементов: «казацкой» Малороссии, «запорожской» и «татарской» Новороссии, «польских» Волыни и Подолья, австрийской Галиции. На рубеже XVIII–XIX веков мало кому пришло бы в голову, что все эти разнородные регионы имеют общую историю и заселены одним народом. Напротив, по все стороны «культурных границ» считают, что на этом пространстве произошли (и продолжают происходить) разные истории.

Решающее значение в том, что «Украина» все же возникнет — сначала в «воображаемой географии» интеллектуалов, а впоследствии и на географической карте — будут иметь путешествия по Украине. В свое время Бенедикт Андерсон предложил антропологическое понимание процесса формирования современных наций. Подобные коллективы людей, утверждал ученый, не существуют извечно и не могут быть «найдены» в готовом виде. Прежде чем стать реальностью, нации должны быть «созданы» в воображении. Процесс «воображения» наций, впрочем, не сводится лишь к кабинетному мечтанию нескольких теоретиков. Образ нации складывается постепенно в процессе непосредственного человеческого опыта. Такой опыт возникает как следствие серий однотипных и повторяющихся поездок, которые Андерсон называет «паломничествами». «Паломничества» могут принимать разнообразные формы: это и «образовательные паломничества», когда молодые люди из провинции отправляются «в центр», чтобы получить образование; «административные паломничества», когда, получив образование, те же люди отправляются из центра к «периферии», а по ходу успешной карьеры вновь перемещаются к «центру»; это, впрочем, и паломничества в строгом смысле, когда культ местного святого или особо чтимые реликвии приводят в движение толпы верующих. Участники «паломничеств» выносят из своего собственного опыта впечатление определенным образом очерченного пространства — его «центра», его «периферии», его «протяжности», с которым начинают идентифицировать себя.[51] Такое пространство начинает представляться в виде некой целостности, а люди внутри очерченного круга — единым народом.

Историографию, как правило, склонны воспринимать статично — как сумму опубликованных книг. С библиографической точки зрения этого, возможно, и достаточно. Научные идеи мигрируют из труда в труд. Но каким образом исторические идеи покидают страницы книг и «выходят в люди»? Почему одни из них пользуются успехом, а другие забываются еще прежде, чем тираж книги распродан? Каким образом происходит селекция научных идей в массовом сознании? Для объяснения того, как идеи, высказанные в книгах или статьях, становятся частью глубокого убеждения чрезвычайно большого круга людей, одного только перечня названий в хронологическом порядке публикации явно недостаточно. Формирование исторического сознания не может сводиться лишь к констатации, что та или иная мысль была опубликована. Тиражи книг в конце XVIII — начале XIX века скудны. Их пишут единичные чудаки, а читают лишь немногочисленные поклонники старины. А между тем общий образ истории разделяют люди, которые могли этих книг никогда в глаза не видеть. Более того, как существует и передается история во времена, когда не пишут или не издают больших исторических нарративов? Историческое сознание является суммой общих представлений о прошлом края, часто неточных или ошибочных, часто туманных. Оно является делом не столько знания, сколько убеждения. Объяснить формирование определенного образа истории, разделяемого немалым числом ничем не связанных между собой людей, только публикацией и чтением научных трактатов явно невозможно.