Алексей Татаринов – Большой стиль и русская проза 2020–2025 годов (страница 3)
Массовая культура с ее ставкой на международные картинки и то, что громко называют современным искусством, осмеивают архаичную глубину и поэтику неповторимой личности, изгоняют персональные миры ради распространения системы паролей, ключей, подмигиваний и кланового мастерства – в сопровождении богатой рекламы, призванной убедить в том, что это мастерство действительно состоялось, что не может быть иного мастерства.
Стареет и умирает сложный русско-советский читатель? Следовательно, вместе с ним должен упокоиться и «Наш современник». Не нужно поднимать молодых до высот классики, достаточно классику приспособить к пониманию юных, взращенных движением цифры и самыми разнообразными инверсиями.
Не люблю быть критиком, хочу быть строителем. Поэтому мысль моя проста. Запад действительно пытается нас отрицать – и в слове, и на поле боя. Он не пытается, он громко и очень сознательно заявляет: духовно Россия пуста, не только пуста, но и смертельно опасна для цивилизации Европы и Америки. Но мы же с вами считаем иначе? Господа высокие литработники, вы ведь согласны? Тогда словесность должна заниматься главным – ответом на вопрос о Русской идее, о возможной гибели мира без ее силы и цветения, о нашей реакции на вызовы вполне состоявшихся врагов. Только в случае этого ответа, его полноценности может состояться настоящая победа. Не по какому-нибудь корейскому образцу, а состояться по-настоящему, как того и достойна Россия.
Часто говорят, что в словесности наших дней много значит Владимир Григорьев. На месте Григорьева ухватился бы я за повесть Андрея Антипина «Дядька» и двигал ее, как следует двигать вперед Русский мир, когда его пытаются отрицать по всем фронтам. Однако кто знает Антипина с его народностью и подлинным сибирским экзистенциализмом? Есть Александр Проханов и Анна Долгарева, Михаил Тарковский и Герман Садулаев, Алексей Шорохов и Захар Прилепин, Александр Пелевин и Игорь Караулов, Вера Галактионова и Василий Дворцов, есть мастера словесности вокруг «Российского писателя». Но эта статья посвящена не им, а нашей пипеточной литературе.
Что нам делать с поэтикой?
В этом небольшом слове предложим диагностику литературного процесса как сотрудничества писателей и филологов, критиков и функционеров. Диагностика может привести к императивным суждениям. Они реализованы в моем личном опыте: и вузовском, и публицистическом. Предложений не должно быть больше семи. Стремление охватить всех участников литературного процесса расширит термин «поэтика». Прошу меня за это простить.
Университетское литературоведение часто дистанцируется от нравственно-философских проблем ради решения диссертационных задач и повышения индекса публикационной активности. Когда вы предлагаете в серьезный журнал правильно оформленную беззубую статью – вас любят, иногда даже без денег. Если вы пишите об отражении актуальной истории в новейшей прозе, о войне миров в ней, вам стараются не отвечать. Вы считаетесь – вне науки! Да, хватает публицистики, но еще больше фрагментарной лингвистики и нарратологии. Нарративная интрига, полезная в тиражировании курсовых работ и диссертаций, стремится вытеснить духовную интригу, заставляющую видеть в тексте не только повествовательные стратегии. Не для анализа и не для критика-эгоиста создается словесное произведение! Об этом не стоит забывать. Духовная интрига абсолютно индивидуальна, нарративная требует типизации.
Страдает цельность поэтики как подвижной системы познания, анализа художественного мира от лексики текста до мировоззрения народа, как это предложено в классических трудах Михаила Бахтина («Поэтика Достоевского»), Дмитрия Лихачева («Поэтика древнерусской литературы»), Сергея Аверинцева («Поэтика ранневизантийской литературы»). Давайте создадим коллективную «Поэтику новейшей словесности»! Где будут разделы: время, пространство, человек, конфликт, жанр, проповедь.
В современном литпроцессе доминирует роман. Много страниц, можно пересказать, есть герой. Порою это наивная, но все же работающая установка на жизнеспособность литературного события. Мне объяснил Вадим Кожинов: классический роман – явление идеального человека, совмещающего рельефную фабулу-поступок со сложнейшим сюжетом – сознанием/речью. Фабульность избавляет от торможений русского гамлетизма, сюжетность слова – от разных форм фарисейства. Можно бесконечно клясться полифонией Бахтина, однако – особенно сейчас – важнее помнить коррективы, внесенные Юрием Селезневым: выше полифонии соборность! Перевожу: не интеллигентское, а народное действие.
Русское учение о романе – это учение о жизни, когда воля определяет внешнее действие, движение к цели, побеждает обломовщину, побеждает авторской силой и композиционным совершенством, сохраняя дивную сложность внутренних миров. Не надо преувеличивать двойственность художественного высказывания! Есть смысл оставить амбивалентность и колебания ради поэтики поступка! Роман – явление цветущей сложности. В эпоху тяжелейшего кризиса литературы цветущая сложность требует расширения поэтики до соответствия судьбы автора своим повествовательным движениям. Конечно, это важно всегда. Сегодня, когда проза и поэзия проигрывают альтернативным формам сюжетики и красоты, поэтика сверхтекстового поступка особенно значима.
Не ради упрощения, а для ясного обозначения интриги (именно духовной!) необходим вопрос о Захаре Прилепине, который энергичнее других понял недостаточность литературы. Прилепин везде: в телевизоре и Телеграме, в прозе, публицистике и на новых российских территориях, его взрывают… – и все же часто не любят, словно автор «Обители» – не воплощение кожиновской поэтики романа, а скрытый противник русской победы. Почему так? Или на Правом фланге нашей словесности идет гражданская война? Тогда давайте честно расскажем о раскладах в этой войне, о противостоящих друг другу идеологиях или хотя бы о принципах поведения.
«Что почитать из нового, написанного сейчас?» – спрашивают молодые. Должны ли мы говорить только о высоких достижениях национальной литературы или признавать, что романы, которые не хотим упоминать, эффективно показывают построенную за тридцать пять лет реальность? Стоит ли признавать худую литературу за честную форму диагностики разных вавилонских башен? Мне проще ответить на другой призыв: «Назови лучший прозаический текст XXI века!» Сообщаю без сомнений уже десять лет: «Повесть Андрея Антипина „Дядька“».
Кто это? О чем? Почему никто не знает? Всегда буду благодарен рано ушедшему Александру Казинцеву за то, что попросил прочитать и отозваться. Так почему для меня лучшая проза, с которой без сомнений иду к студентам, антипинский «Дядька»? Во-первых, чудесный, не зависимый от городских новаций язык, с потрясающей сибирской архаикой. Во-вторых, русский богатырь, который должен владеть миром, душою и сильными руками создавать будущее, проваливается в страшное поражение и тем воздвигает символ народной беды. В-третьих, Антипин показывает трагическое цветение человечности даже в агонии социального тела и буквально заставляет посмотреть на тех, кто падает или собирается рухнуть где-то возле тебя. В-четвертых, меня, как преподавателя разных зарубежных литератур, радует, что архетипы Гамлета и Дон Кихота создают сложнейшую внутреннюю форму не самой большой повести. Вы знаете, что современные писатели млеют от гамлетизма с его пустотностью, а кихотизм с его любовью и верой теперь большая редкость. Сейчас настоящий русский роман – повесть Антипина «Дядька».
Нам нужен канон! Сколько там будет имен и текстов? Не знаю. Однако в мире бесконечных перезагрузок требуются большие усилия, чтобы сохранить главное. Давайте создадим книгу о пяти или семи незаменимых текстах наших дней. Пусть лучшие критики и литературоведы дадут им серьезный шанс на прочтение, не только профессионалами.
Часто мы говорим: торжество «премиальной» литературы – искусственный, на большие деньги заказанный праздник. Нам отвечают без сомнений. Например, Галина Юзефович: кроме иноагентов, а также их сторонников у современной России нет писателей. Ошибка русских профессионалов – просто отрицать, пафосно не читая: Иличевского и Михаила Шишкина*, Алексея Иванова и Васякину, уже не говоря о Быкове и Улицкой. Значительно важнее понять, почему их знают. Причина популярности лишь в рекламе и поддержке официальных ресурсов? Конечно, нет. Дело в поэтике разноуровневого либерализма, который мы часто хотим отрицать, но отказываемся изучать. А надо! Я назову две причины торжества «премиальных»: логос и катарсис. Облегченный, опустошенный, саркастичный, гностически изящный логос и катарсис освобождающей безответственности – и от жертвенной народности, и от закономерной тяжести национального языка. Не молчать об иноагентах нужно, а биться с ними!