Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 59)

Генезис социальной науки в XIX веке невозможно проиллюстрировать без обращения к жизни и работам Огюста Конта, основателя социологии и позитивизма. Как Конт пришёл к своей концепции социологии как науки, занимающейся в первую очередь законами социальной эволюции? В своих самых ранних работах, относящихся к периоду его сотрудничества с Сен-Симоном (1817–1825), Конт брал за отправную точку своих рассуждений моральную и духовную анархию послереволюционной Европы, выраженную в политической нестабильности, социальных волнениях и интеллектуальном хаосе. По мнению Конта, старый порядок был разрушен не столько самой Французской революцией, сколько неуклонным ростом науки, подрывающей в своём развитии старую систему верований и чувств, которые скрепляли аристократический порядок и придавали ему моральный престиж. Но теперь Бог был мёртв, и мало что можно было сделать для восстановления социальной гармонии и политической стабильности, пока новая «система позитивных верований» не будет возведена на научном фундаменте.

Приступая к этой амбициозной задаче, Конт рассмотрел те усилия, которые уже были предприняты до него для создания науки об обществе.

Во-первых, были те, как маркиз де Кондорсе, кто надеялся, что математика, особенно теория вероятностей, может быть применена к анализу человеческого поведения. Конт сам был неплохим математиком, но он расценил это как ложное направление, поскольку был убеждён, что явления жизни и общества слишком сложны для математизации.

Во-вторых, были политические экономисты, поборники и аналитики нового коммерческого и промышленного порядка, которые утверждали, что смогли продемонстрировать саморегулирующийся характер экономики и тем самым создать научную основу для политики «невмешательства». Конт с большим уважением относился к А. Смиту, Т. Р. Мальтусу и Ж. Б. Сэю (1767–1832), но находил их концепцию социальной науки слишком узкой для заявленных им для неё целей. Политэкономы объясняли всё в терминах рационального преследования личных интересов, предполагая некую предопределённую гармонию между индивидуальными интересами и благосостоянием общества. Конт считал, что люди действуют не только или даже главным образом не столько исходя из расчёта полезности, а если и пытаются делать это, то их способности мудро всё рассчитывать не слишком велики. Разумеется, в экономических делах существовала тенденция к равновесию, но это равновесие никоим образом не было автоматическим. Оно предполагало в первую очередь моральный порядок, способный умерить как внутренние антагонизмы, так и международное соперничество, и смягчить разделяющие людей последствия постоянно растущего разделения труда. Политическая экономия была в лучшем случае частичной и односторонней социальной наукой, неспособной создать или поддерживать моральный порядок, на котором она в действительности базировалась, и, соответственно, обеспечить адекватную основу для научного предвидения.

Наконец, в-третьих, были те, кого мы сегодня назвали бы «биосоциологами» или «социобиологами», такие люди, как Жорж Кабанис, Дестют де Траси и Франц Галль, которые рассматривали новую социальную науку как раздел зоологии. По мнению Конта, эти авторы упустили из виду важнейшую характеристику человеческого общества – прогрессивное влияние сменяющих друг друга поколений. (Формулировка, очень напоминающая Ламарка!) Биология, заявил он, имеет значение лишь постольку, поскольку она раскрывает природные способности человека и потому может пролить свет на формирование людей, начиная с первых дней цивилизации, когда был создан язык. Вместе с тем, Конт подчерпнул из биологии своё различие между статическим и динамическим подходом к изучению организмов. Каждая система, заявил он, требует и предполагает определённую солидарность, внутреннюю гармонию, подчинение частей функционированию целого. В биологических организмах деятельность различных тканей и органов координируется более или менее автоматически посредством нервной системы. В человеческом обществе координация действий коренится в чувствах и носит моральный характер, но на более поздних стадиях социальной эволюции добровольное сотрудничество, основанное на рациональном понимании личных интересов, играет всё большую роль в социальной координации, хотя даже тогда социальная солидарность носит преимущественно аффективный характер. По мере развития разделения труда моральные узы, объединяющие общество, ослабевают, и требуется усиление социального контроля, чтобы восполнить недостатки всё менее автоматической социальной гармонии. Таким образом, истинная социальная наука, далекая от того, чтобы предполагать естественную идентичность интересов в современном обществе, воспринимает тенденцию промышленной эволюции растворять узы социальной солидарности в кислоте личных и классовых интересов, и стремится предписать необходимые социальные средства правовой защиты, исходя из знаний о социальной статике, а именно о том, что элементы социального организма нельзя безопасно рассматривать в отрыве от функционирования целого.

Социальная эволюция, согласно Конту, не могла изменить основную человеческую природу, но она могла и изменила относительное влияние её различных компонентов, постепенно приводя к преобладанию социальной, миролюбивой и интеллектуальной стороны человеческой природы над эгоистичной, воинственной и чувственной стороной. В этом отношении Конт прямо ссылался на Ламарка – в том, что касалось «необходимого влияния однородных и непрерывных упражнений на создание в каждом животном организме, и особенно в человеке, улучшения, которое может быть постепенно закреплено в расе после достаточно длительного упорства». Однако эволюция человечества лучше всего прослеживалась в его интеллектуальном развитии, особенно в развитии науки и научного духа.

Таким образом, причину человеческого прогресса Конт находил в самой природе человека. Для Конта обстоятельства были не столько причиной, сколько поводом для человеческого развития. Климат, география, расовое смешение, социальные условия, политика и тому подобное могут ускорить или замедлить его, но никогда не смогут изменить его направление или остановить поступательный прогресс, ибо каждый раз люди стремились бы понять свой мир и управлять им, что вело бы их пусть медленными, но неизбежными шагами от теологического к метафизическому и, далее, научному образу мышления, от милитаристского и хищнического к индустриальному и мирному образу жизни, что обязательно сопровождалось бы соответствующим развитием высших мозговых центров.

Эпигенетика: ламаркизм наносит ответный удар

Восприятие теории эволюции Ч. Дарвина во Франции XIX века было очень «специфическим», что было обусловлено отнюдь не только «предпочтением» Ламарка из патриотических соображений. Ж.-Б. Ламарк и Э. Ж. Сент-Илер (1772–1844) обсуждали эволюцию и выдвигали доказательства её существования за полвека до публикации «Происхождения видов», и французские биологи ну никак не могли не смотреть на эволюцию через «очки» Ламарка.

Книга Дарвина впервые была переведена на французский язык в 1862 году писательницей Клеманс Руайе (1830–1902), которая по-своему интерпретировала идеи Дарвина в написанном ей предисловии. Если некоторые французские биологи видели в Ч. Дарвине преемника Ж.-Б. Ламарка, то она увидела в нём преемника маркиза де Кондорсе и даже включила идею прогресса во французское название книги. Разочарование Ч. Дарвина по этому поводу было очень большим. Кроме того, его книга почти не вызвала никакого ажиотажа во Франции, поэтому он часто писал об «ужасных неверующих французах».

Но мы уже разобрались, что главным «предшественником» Чарльза Дарвина был влиятельный английский учёный Томас Роберт Мальтус, который писал об опасностях быстрого роста численности населения. Дарвин же распространил понимание данной опасности больших популяций вообще на всех живых существ. Но и сам Мальтус тоже пришёл к своим выводам, частично основываясь на предыдущих наблюдениях. В частности, на него большое влияние оказал один из отцов-основателей Соединённых Штатов Америки Бенджамин Франклин (1706–1790), который предупреждал о последствиях увеличения численности населения американских колоний ещё в 1760–1770-х годах.

Казалось бы, давно известно, что «Дарвин прав», тогда как «Ламарк не прав». Но сегодня всё чаще появляются те, кто атакует дарвинизм. При этом они тоже называют себя «эволюционистами», но вооружены совершенно иным набором теорий из такой области биологии как эпигенетика, поэтому они ещё называют себя «эпигенетиками», либо «неоламаркианцами». Этот необычный всплеск сомнений в дарвинизме и возрождения интереса к ламаркизму связан с тем, что за последние примерно полстолетия наука установила, что серьёзные эволюционные изменения биологического вида могут произойти в тысячу раз быстрее с помощью эпигенетики, чем с помощью процесса, требуемого дарвиновской теорией единичных случайных мутаций в геноме или ДНК (или, в некоторых случаях, РНК) какой-либо особи. Наиболее вероятно, что это происходит во время и сразу после редких крупных экологических потрясений (таких как массовые вымирания и их последствия). Многие учёные считают, что мы снова переживаем такой период, и что само человечество окружено геномами, претерпевающими «эпимутации», то есть чрезвычайно быстрые изменения геномов, которые запускаются экологическими кризисами. Это наш «ответ» на вызывающие рак токсины окружающей среды, на войну, голод, болезни; на яды, которые мы едим; на «яды», которые мы получаем от средств массовой информации и т. д.