Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 61)

Развитие геномики принесло с собой существенные доказательства того, что эволюция бактерий происходила не постепенно, в неодарвинистской манере, а быстро, скачками, возникающими в результате горизонтального переноса генов по всему таксономическому спектру. Горизонтальный перенос генов может не только придать устойчивость к антибиотикам, но и превратить бактерии из доброкачественных в патогенные за один этап культивирования. Подавляющее большинство генов в бактериях подвержено горизонтальному переносу, поскольку бактерии активно изменяют свои геномы в ответ на стрессы или условия окружающей среды. Обмен генами между бактериями представляет собой «мир по Ламарку». «Древо» бактериальной жизни сильно разветвлено, представляет собой «всемирную паутину»! Так, на закате холодной войны наследственный симбиоз был окончательно переосмыслен как ламаркистский процесс, так же как и горизонтальный перенос генов между бактериями. Симбиоз – это «неоламаркистский» механизм эволюции.

Три типа исторического оптимизма (французский, британский и германский)

Французский радикализм XVIII века, который, в конечном счёте, нашёл практический выход в Революции, изначально был вдохновлён Р. Декартом (1596–1650), а представлен ведущими мыслителями, известными как «философы», которые считали своим долгом побуждать разум исследовать «всё и вся» и бросать вызов каждому аспекту «консервативного» общества. Как всегда, Вольтер был самой плодотворной и стимулирующей остальных фигурой. Вот почему он выступил против идеи Лейбница о «лучшем из миров» – прогресс не нужен, поскольку совершенство уже здесь! Но, возможно, ещё более влиятельным был Анн Робер Жак Тюрго (1727–1781), чьё видение заключалось в том, что улучшенная социальная организация помогает цивилизации двигаться вперёд. Даже стихийные бедствия способствуют прогрессу, ведь благодаря современной науке и технике зло, неотделимое от революций, исчезает, а добро остаётся, и человечество совершенствуется.

Но была в том же XVIII веке и другой тип «исторического оптимизма». Мы можем найти его в Британии. Во многих отношениях он был параллелен французской мысли (и даже многое заимствовал из неё), но формировался таким образом, что отражал особую политико-экономическую структуру и потребности своей страны. Живя в обществе, уже вступающем в индустриальную эпоху, британские мыслители прекрасно понимали, что именно «политическая экономия» должна являться важнейшей частью понимания движения вперёд, прогресса. Поэтому неудивительно, что Адам Смит (1723–1790) играет ключевую роль в британском Шотландском Просвещении[165]. Утверждая, что люди следуют (и должны следовать) своим собственным интересам, он пришёл к выводу, что все мы выигрываем от этого, поскольку природа (или Бог, действующий через Свою «невидимую руку») так распорядилась, что наилучший возможный результат наступит, когда мы делаем что-то исключительно для самих себя. Даже эгоистичные богачи, сами того не желая, и даже не зная об этом, продвигают интересы общества и предоставляют средства для размножения вида. Следует подчеркнуть, что, в отличие от французов, А. Смит писал, находясь в обществе, которым в принципе был вполне доволен. Для него капитализм был воплощением надлежащего социального порядка. Чего он добивался, так это улучшения экономического положения своей нации – большего количества товаров, большей заработной платы, большей ренты. Поэтому он был равнодушен к «галльским» (французским) планам централизованного планирования. Он (как и его Бог) одобрял свободную игру рыночных сил. Непосредственно в самой Англии, политической экономии как таковой уделялось меньше внимания, но и там была та же вера в то, что усилия каждого приведут всех в «лучшую страну».

Как и следовало ожидать, чаще всего те, кто был кровно заинтересован в обществе в том виде, в каком оно было тогда, – консерваторы, землевладельцы, члены Официальной Церкви (англиканской) – искали и хотели стабильности. Они не всегда были совершенно равнодушны к «прогрессизму». Последнего «страстно» желали как правило те, кто смотрел на всё со стороны, то есть инакомыслящие, унитарианцы, бизнесмены и им подобные. Среди них был, например, химик, открывший кислород, и общественный деятель Джозеф Пристли (1733–1804), а также писатель, философ и вольнодумец Уильям Годвин (1756–1836). В целом же британцы были прагматиками; их целью было иметь дело с (как они считали) реалиями человеческих эмоций, когда они трансформируются в экономические силы. Но тогда прагматизм был для них естественным, потому что они были частью реальной, единой, функционирующей страны.

Германия же XVIII века была раздроблена на «виртуальные» города-государства. Поэтому здесь интеллектуалы и философы были вынуждены, иногда почти силой принуждены сосредоточиться на идеалах, а не на реальности. Тем не менее, и они надеялись на прогресс. Это, безусловно, было верно в отношении таких мыслителей, как Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) и Иммануил Кант (1724–1804). Однако апогеем расцвета немецкого прогрессизма было творчество Георга Гегеля (1770–1831). Опираясь на идеи И. Канта и его непосредственных философских преемников, И. Г. Фихте (1762–1814) и Ф. Шеллинга (1775–1854), Гегель, будучи идеалистом, считал, что эмпирический мир является лишь частью истины. Разум или Дух (Geist) – это то, что в первую очередь определяет и конституирует реальность. Мировая сила, а не разум или политическая экономия, в таком случае, должна стимулировать прогресс. К этому примешивалось также сильное сопереживание природе, представленное романтизмом. Естественно, поэтому, что, с точки зрения Гегеля, реальность может быть понята только как органическое целое, ибо она многое теряет, когда разбивается на части. Ключевым элементом такой натурфилософии становится понятие полярности – вещи всегда находятся в оппозиции друг к другу, и именно из их напряжённости и единства возникают новые уровни реальности, включающие новые свойства вещей. Исходя из этого представления, Гегель разработал свой философский метод диалектики: Тезис – Антитезис – Синтез. Это привело Гегеля к иерархическому видению реальности и прогрессивному движению в истории, поскольку дух проявляет себя на всё более высоких уровнях.

Свою диалектическую схему развития Гегель разрабатывал примерно в то же самое время, когда это делали Кондорсе, Мальтус, Ламарк, Дарвин. Меду прочим, один из главных оппонентов Гегеля в самой Германии, Артур Шопенгауэр (1788–1860), в своих произведениях безжалостно нападал на оптимизм Просвещения, представленный Руссо и Кондорсе (а также Ламарком), и не предлагал никаких перспектив улучшения или преодоления трагической судьбы живых существ. При жизни он считался, скорее, не философом, но специалистом по древневосточным культурам, прежде всего индийским, в том числе по буддизму, индуизму и даосизму, которые вполне обоснованно можно считать старшими братьями-близнецами теории эволюции Ч. Дарвина, которая была впервые изложена им в «Происхождении видов» в 1859 году, то есть примерно за год до смерти Шопенгауэра. Борьба за выживание в природе была описана Шопенгауэром как жестокое, аморальное и порочное дело, на которое ни один цивилизованный человек не мог смотреть без боли[166].

Гегелевская философия обрела свой полный размах у Карла Маркса (1818–1883) и его друга и соратника Фридриха Энгельса (1820–1895) в их системе «диалектического материализма». И всё же немцы были в первую очередь идеалистами, поэтому эволюционизм, как учение о физическом, материальном мире, просто не был необходим им для того, чтобы обеспечить поддержку или дополнить историю – более того, он имел тенденцию искажать картину фактами. Германский Прогресс – это, по сути, функция мира духа, а не мира физического бытия. Эволюционизм в физическом смысле здесь был не только не нужен, но и нежелателен. Вот почему они не сделали последний решающий шаг навстречу эволюционным представлениям.

Итак, если французы предполагали восхождение к лучшему – политически, социально, морально – миру, где разум доминирует над эмоциями (особенно религиозными эмоциями), и главной причинной силой этого движения является рациональный человеческий интеллект, а наука (включая технологию) функционирует и как модель Прогресса, и как механизм, его порождающий, то британцы, как правило, гораздо больше внимания уделяли экономическим силам, свободной игре рыночных сил, поскольку их страна была быстро индустриализирующейся – в гораздо большей степени, чем у остальных – и поэтому они могли видеть материальное богатство и выгоды, вытекающие из того, что само по себе может показаться «недальновидным» эгоизмом. Так или иначе, в обоих случаях, и даже если говорить о Германии, где прогресс – это восхождение духа к самореализации, теория или философия прогресса говорит о людях, их достижениях, способностях и надеждах на улучшение.

В целом «французский» взгляд XVIII века на культуру предполагал своего рода движение вверх, подпитываемое развитием идей по мере возникновения потребностей и их последующей прямой передачей. Именно «биологический эквивалент» этой точки зрения и предложил Ламарк. Сегодня нередко говорят о том, что культурная эволюция является «ламаркистской», то есть ориентированной на распространение приобретённых идей. И это указание вовсе не является случайным. Культура действительно является «ламаркистской», но это потому, что взгляд Ламарка был в первую очередь «культурным».