Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 49)
До примерно конца 1960-х годов оптимизм Кондорсе вдохновлял международную политику «развития», прежде всего экономического, но также и социального. Суть была в том, чтобы развивать все общества и перераспределять равномерно и справедливо плоды и достижения их деятельности. Идеи Мальтуса в это время, так или иначе, были связаны с «расовой гигиеной». Активная фаза транзит «от Кондорсе к Мальтусу» в глобальных умонастроениях началась в 1968 году, с выхода статьи Гаррета Хардина (1915–2003) «Трагедия общин» (The Tragedy of the Commons), которая обновила мальтузианский сценарий, предположив, что любая международная помощь просто отсрочивает восстановление равновесия[147], и введением генетиком Полом Эрлихом в его бестселлере «Демографическая бомба» (The Population Bomb) в обиход понятия «демографический взрыв»[148], который он использовал в качестве аргумента в поддержку политики массовой контрацепции и даже стерилизации в «перенаселённых» частях мира. Следующим эпизодом этого перехода, точнее возврата к Мальтусу, было то, что начало 1970-х годов ознаменовалось беспрецедентной критикой обещаний благотворительных и социалистических режимов на фоне снижения отдачи от государственных инвестиций и, соответствующего увеличения налогового бремени; появлением высоко-технологичных (компьютеризированных) сценариев от Римского клуба (первый из них, напомним, появился в 1972 году), устанавливавших новые «абсолютные» пределы роста; бойкотом арабской нефти после арабо-израильской войны 1973 года. На третьем этапе – к концу 1970-х годов – развивающиеся страны всё никак не могли обрести политическую стабильность или преодолеть экономическую отсталость, более того, разрыв между богатыми и бедными нациями, а также богатыми и бедными внутри каждой наци, снова начал увеличиваться, что привело ко всё более и более пессимистичному отношению к перспективам глобального развития, биологи и экологи начали теснить экономистов в качестве «пророков» дальнейшего развития, о человечестве снова заговорили как о «раковой опухоли на теле природы», развитые страны стали ограничивать производство, а развивающиеся – рождаемость.
Как и прежде, эта дискуссия была тесно переплетена с её политическим контекстом. Некоторые критики указывали на геополитические тревоги, лежащие в основе опасений роста населения стран Третьего мира, ровно в тот момент, когда ранее колонизированные государства утверждали суверенный контроль над своими ресурсами. «Нефтяной шок» 1973 года как раз и был проявлением неомальтузианских страхов, но также и результатом этих геополитических изменений. Поскольку нефтяные компании работали над восстановлением контроля над ценами, они ухватились за новые способы измерения запасов нефти (в частности, так называемую «теорию пика нефти» Мэриона Кинга Хабберта (1903–1989) 1956 года). В этом контексте, как заявил географ-марксист Дэвид Харви в 1974 году, стало окончательно очевидно, что дискуссии о населении и ресурсах никогда не были политически нейтральными[149].
Ламаркизм, вслед за Кондорсе, предлагал двойной взгляд на этику и на общество в целом. В нём подчеркивалась общая важность среды/окружения в формировании нынешнего и будущих поколений посредством наследования приобретённых черт, со схемой «использование – повторение – привычка – привыкание» в качестве основного механизма. Это подразумевало возможность формирования будущего: нынешние изменения могут быть унаследованы как предполагаемые биологические или культурные черты, подлежащие дальнейшей разработке и усложнению в будущем. Поэтому в политических терминах последователи Мальтуса и Дарвина – это консерваторы, «правые», в биологических – представители натуралистической биологии, а, соответственно, Кондорсе и Ламарка – левые, либералы и социалисты, а также сторонники «конструктивистской» биологии. В более антропологических терминах это различие между, соответственно, расистами (последователи Мальтуса) и креационистами (последователи Кондорсе). Мальтузианский подход фокусируется на адаптации индивида через борьбу как средстве прогрессивной социальной эволюции; ламаркистский, в свою очередь, подчёркивает роль социальной сплочённости как средства социальной эволюции общества, в котором индивидуальные интересы, как правило, подчинены на благо группы.
Сама идея о том, что общество может быть «реорганизовано», подразумевает, что к нему можно относиться как к «организму», хотя и искусственно сконструированному. Ламаркистская версия эволюционной теории в значительной степени принимала положение о «невидимой руке», особенно в той части, что увеличение жизни на планете (количества населения) приведёт, возможно, даже экспоненциально, к повышению уровня коллективного разума, который, в свою очередь, будет постоянно находить новые способы обеспечения ресурсами, необходимыми для поддержания будущих поколений. Разумеется, это наследие Кондорсе. Дарвиновский «естественный отбор», в свою очередь, подрывает эти «прогрессивистские» представления об эволюции, так же, как это сделал Мальтус.
Дарвинистский взгляд на эволюцию заключается в том, что окружающая среда отбирает в генофонд те организмы, которые наилучшим образом способны выживать в условиях данной окружающей среды. Ламаркистская позиция предполагает, что организмы способны повысить свою выживаемость (и выживаемость будущих поколений) в первую очередь посредством изменения своего физического состава с целью преодоления неблагоприятных условий окружающей среды, а также трансформации самой среды, в результате чего изменение отнюдь не ограничивается рамками процесса внешнего отбора. Первая точка зрения в наши дни больше соответствует биологическим наукам, тогда как вторая – социальным наукам и, в первую очередь, экономике. Различия между этими взглядами заключаются в степени автономии, которой обладают организмы в их борьбе за выживание: в какой степени организмы способны действовать независимо от окружающей среды и даже вопреки ей?
Противостоянию аргументов Кондорсе (за свободу) и Мальтуса (против свободы) уже более двухсот лет. Именно Кондорсе первым указал на возможность того, что численность населения может вполне превысить его жизненные средства благодаря прогрессу разума и образования. Мальтус полностью отверг аргумент Кондорсе и настаивал на том, что ничто, кроме принуждения, не заставит людей снизить уровень рождаемости.
Французы в основном всегда оставались более дружелюбны по отношению к теологии, нежели англосаксы. Поэтому, например, в работах Анри Бергсона (1859–1941) утверждалось превосходство Ламарка над Дарвином, благодаря «обещанию» со стороны первого сближения божественного и человеческого интеллектов. Далее эту «традицию» подхватил и развил Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955), автор книги «Феномен человека» (написана в 1938–1940 годы, впервые опубликована в 1955 году), который использовал теологический потенциал биологии Ламарка, согласно которому организмы правильнее всего рассматривать как некие «черновики» на пути реализации и воплощения Богом своего плана в материальной реальности, в ходе которого природа шаг за шагом приходит к самосознанию, а значит роль человека на каком-то этапе становится ключевой. С этой точки зрения все остальные существа являются переходными формами или прототипами способов бытия, которые мы, люди, могли бы понять, улучшить и включить в свой «жизненный мир». Большая часть этой «инкорпорации» происходит вполне обыденными биологическими средствами (пища и кров), но со временем всё чаще это должно выражаться в технологиях – биотехнологии должны позволить прямое включение «нечеловеческого» в «человеческое» посредством ксено-трансплантации. Тейяр полагал, что Земля эволюционирует в направлении превращения в единую «гоминизированную субстанцию», что почти полностью противоположно, скажем, гипотезе Джеймса Лавлока (1919–2022) и Линн Маргулис (1938–2011) о Гее[150], которая находится в центре внимания многих сегодняшних направлений экологической мысли, которые рассматривают Homo sapiens в лучшем случае как primus inter pares в биологическом видовом отношении, а в худшем – как бедствие для биосферы. Идея Геи основана на принципах дарвинизма, согласно которым ни один вид не должен требовать для своего выживания столько, чтобы он вытеснял при этом другие виды. Этот ход мыслей диаметрально противоположен взглядам Тейяра на человечество как «венец творения».
«Золотой миллиард»
В своё время Исаак Ньютон (1643–1727) начал свою “Philosophiae Naturalis Principia Mathematica” (1687) с описания идеализированного мира, ментальной конструкции, «системы», из которого он развивает математические следствия законов движения, которые являются аксиомами или принципами. Далее он сопоставляет этот, получившийся у него таким образом идеальный мир с миром физическим, реальным, и по итогам добавляет дополнительные условия к своей интеллектуальной конструкции – например, вводя дополнительные тела и их взаимодействия, а затем, опять-таки, исследуя дальнейшие математические следствия. Ньютон делает несколько таких итераций перехода от идеального к реальному и обратно. Таким образом, он поэтапно приближаться всё ближе и ближе к условиям эксперимента и наблюдения, вводя тела различных форм и состава и, наконец, тела, движущиеся в различных типах сред, а не просто в вакууме.