Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 48)

Аргументы Мальтуса, высказанные им в конце XVIII – начале XIX веков были подхвачены примерно полстолетия спустя Уильямом Стэнли Джевонсом (1835–1882) в его новаторской работе «Угольный вопрос» (1865). Признавая, что внешняя природа представляет собой определённый абсолютный и неумолимый предел, Джевонс утверждал, что вместо зерна (которым интересовался Мальтус) теперь уголь представляет «основной продукт страны». По мере увеличения численности населения увеличивалось и использование угля, но не линейным образом. С технологическими инновациями использование угля обещало стать скорее более интенсивным на душу населения. Эта идея получила воплощение в «парадоксе Джевонса», который утверждает, что повышение энергоэффективности, по иронии судьбы, приводит к увеличению общего потребления энергии. Сравнивая уголь с колониальными завоеваниями, которые расширили сельскохозяйственное производство сверх предсказаний Мальтуса, Джевонс утверждал, что истощение запасов угля теперь является главным ограничением роста населения и британской гегемонии. Однако его предсказания о нехватке энергии оказались кардинально неверными. Полагая, что запасы угля являются абсолютным пределом экономического роста Великобритании, Джевонс не предвидел роста нефтяной промышленности, который изменит мировую экономику и положение Великобритании в ней.

Вопросы дефицита и экологических ограничений были «провидческими» для классической политической экономии, но они были практически забыты с появлением неоклассической экономики в 1870-х годах. С переносом акцента с земли на капитал как ключевой фактор производства наряду с рабочей силой, экономисты-неоклассики отодвинули на второй план заботу о природных ресурсах на протяжении 1910–1930-х годов и вместо этого начали теоретизировать об их «взаимозаменяемости» (substitution) с капиталом посредством технологических инноваций.

Этой тенденции бросили вызов два взаимосвязанных события 1960-х и 1970-х годов: 1) возвращение мальтузианских страхов по поводу роста населения и 2) появление охраны окружающей среды и эко-экономики («зелёной экономики»). В своей книге 1968 года «Демографическая бомба» биолог Пол Эрлих, подобно Мальтусу, предупреждал о естественной тенденции населения к истощению ресурсов, что приведёт к массовому голоду в 1970-х годах. В отличие от Мальтуса[143], Эрлих утверждал, что контроль над рождаемостью – при необходимости применяемый принудительно – был решением проблемы. В 1972 году в бестселлере Римского клуба «Пределы роста» был использован новый для того времени метод компьютерного моделирования с целью продемонстрировать, что, если его не остановить, то рост населения приведёт к глобальному кризису в ближайшие 100 лет. Эти прогнозы были основаны на статическом понимании «пропускной способности» как поддающегося количественной оценке предела численности населения планеты.

Сегодня довольно популярным направлением в рамках «экономического» решения проблемы глобального экологического кризиса стала так называемая «циркулярная экономика» или «экономика замкнутого цикла» (Circular Economy) – в действительности, не более чем очередной вариант всё того же мальтузианства, а также деятельности Римского Клуба с его докладом 1972 года под названием «Пределы роста», главной идеей которого был переход от индустриальной модели роста к пост-индустриальной, от фордизма к пост-фордизму. Следующий доклад Римского Клуба вышел в 1976 году, а его автором был голландский экономист Ян Тинберген (1903–1994), лауреат Нобелевской премии по экономике 1969 года, который ещё в 1950-е годы первым стал использовать термин «конвергенция» для обозначения сближения и взаимного обмена чертами между социализмом и капитализмом. Но, что интереснее для понимания доклада, его брат Николас Тинберген (1907–1988) был одним из коллег и соавторов науки этологии Конрада Лоренца (1903–1989), с которым они совместно получили Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1973 году, а ранее работали на нацистов – главных представителей «экологического мышления» в ХХ веке (достаточно вспомнить ограничение вредных выбросов в атмосферу, развитие астронавтики, вегетарианство и т. д. в нацистской Германии). В XXI веке всё это несколько транс-формируется (медикализация общества, CE, коронавирус и т. д.), но суть остаётся прежней – мальтузианской.

Понятие «абсолютных пределов роста» было встречено контраргументами как со стороны экономистов, так и со стороны критиков. Технологические оптимисты, такие как Роберт Солоу (1924–) и Джулиан Саймон (1932–1998), утверждали, что ценовые сигналы на рынках будут стимулировать переход на менее ресурсоёмкие продукты. Напротив, многие «экологические марксисты» отвергали как мальтузианский алармизм, так и рыночный оптимизм[144]. Они продолжали говорить о том, что экологические ограничения были результатом присущих капитализму экологических противоречий и его стремления к росту, оправдывая тем самым переход к экологически ориентированному социализму. Например, Джон Беллами Фостер (1953–) блестяще перевернул культ мальтузианства с ног на голову, заявив, что экологический кризис является результатом чрезмерного потребления богатыми, а не бедными. Он указывает, что неомальтузианство является чрезвычайно влиятельным в неолиберализме, и доказывает, что ему должен быть положен конец, если мы хотим когда-нибудь перестать обманывать самих себя и приступить к работе над реальными решениями кризиса[145].

Как отметил историк Даниэль Тодес относительно работы русского анархиста, натуралиста и географа Петра Кропоткина, «многие стремились теоретизировать концепцию Дарвина без Мальтуса»[146]. Другие, особенно представители более реформистского круга, например, представители «фабианского социализма», приняли идеи Мальтуса как факт и, таким образом, отправную точку для своей социальной теории. Среди таких фабианцев, Герберт Д. Уэллс (1866–1946) и Джордж Бернард Шоу (1856–1950) были, пожалуй, наиболее заметными. Уэллс перенял своё мальтузианство от Т. Г. Гексли (1825–1895), у которого он недолго учился в Нормальной школе естественных наук в Южном Кенсингтоне в 1884 году.

К 1890-м годам было мало социальных теоретиков любого политического толка, которые не думали об обществе в органических и эволюционных терминах, и это, безусловно, имело место среди фабианцев. Беатрис Поттер (1866–1943), Сидней Д. Уэбб (1859–1947), Дэвид Д. Ритчи (1853–1903), Джордж Бернард Шоу и Герберт Уэллс – все они сформулировали концепции общества как эволюционировавшего организма. Конечно, между ними были различия, но более красноречивыми были сходства. Фабианизм был популистской идеологией, которая апеллировала к народу в целом, а не к тому или иному классу. В этом фабианцы отличалась от марксистов. Они утверждали, что «социалистические» апелляции к интересам одного класса в противовес интересам другого являются ошибочными и, следовательно, вредными для социального прогресса. Истинный социализм должен быть направлен на признание и реализацию надлежащих «функций» каждого класса для наилучшего содействия интересам общества в целом. Именно в свете этого более широкого внимания к социальному целому фабианцы стремились опровергнуть распространённое социалистическое обвинение среднего класса в том, что он паразитирует на членах общества, которые производят материальные блага своим трудом. Вместо этого они утверждали, что, хотя средний класс появился относительно недавно, его члены были важным формирующимся административным классом и, таким образом, были жизненно важной частью любой подлинно социалистической программы. Для фабианцев производители идей, а также социальные администраторы – такие же, как они сами, – были жизненно важной и продуктивной силой в координации и развитии общества. Они признавали, что средний класс ещё не осознал, что такова их историческая роль в прогрессивной эволюции общества, но считали, что они приближались к этому осознанию. Более того, именно это фабианцы и считали своей собственной социальной миссией – способствовать появлению у среднего класса осознания своего места и функции в обществе. Негласно признавая ламаркистские идеи Г. Спенсера, С. Уэбб утверждал, что правилом социологии, так же, как и биологии, является то, что различие в функциях предшествует различию в структуре, поэтому делался «очевидный» вывод о том, что у среднего класса была функция, просто она ещё не полностью адаптировалась к структуре социального организма. Развитие разума в такой схеме означало, что люди в состоянии сознательно приспосабливаться к этим целям. Таким образом, эволюция разума и воли сама по себе не была целью человеческой эволюции, но средством, с помощью которого индивиды могли приспособиться к служению социальному целому и стать частью коллективной воли социального организма.

Итак, ещё раз напомним, согласно Кондорсе, демографический подъём был равнозначен тому, что человечество, наконец, может завершить библейскую миссию по осуществлению господства над Землёй, строительства Рая на Земле, поскольку увеличение численности населения порождало дополнительную изобретательность при достижении населением «критической массы». Напротив, с точки зрения Мальтуса, избыточное население было тем, что следовало устранить с помощью механизмов, которые чуть позже Г. Спенсер назвал «выживанием наиболее приспособленных», а Ч. Дарвин, в ещё более широком, биологическом смысле, «естественным отбором». Мальтус исходил из предпосылки, что у Земли есть своя точка равновесия, к которой она всегда в конечном итоге возвращается, и это поддерживает количество населения в равновесии с природными ресурсами. Спенсер и Дарвин добавили немного «прогрессизма» в эту картину устойчивого состояния, баланса, утверждая, что избыточное население порождает конкурентный рынок, который воспроизводит тех, кто процветает в среде, которая постоянно трансформируется её обитателями.