Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 46)
Обычно возникновение социал-демократии датируется либо «ревизионистской» критикой Маркса Эдуардом Бернштейном (1850–1932) в 1890-х годах; либо теорией капитала «фабианцев»; либо предложениями Луи Блана (1811–1882) в ходе революции 1848–1849 годов во Франции о «государственном социализме», основанном на партнёрстве между ассоциациями производителей и «якобинской» государственной властью; либо на предполагаемую сделку, заключённую в 1860-е годы между О. фон Бисмарком (1815–1898) и Ф. Лассалем (1825–1864), первым лидером немецкой социал-демократии, целью которой было установление формы «государственного социализма». Но все эти трактовки «ставят телегу впереди лошади». Социал-демократия предшествовала возникновению социализма XIX или XX века, будь то в его «утопической» или «научной» форме. Ведь именно яростная реакция на то, что можно было бы назвать «первой социал-демократической программой» по ликвидации бедности и неравенства, привела к появлению того, что стало называться «социализмом». Вот почему «социализм» в трудах А. Сен-Симона, Ш. Фурье и Р. Оуэна принял такую «аполитичную» и «антиреспубликанскую» форму – главным образом для того, чтобы хоть как-то избежать враждебности, с которой столкнулась социал-демократия.
Предложения Кондорсе возникли на уникальном стыке рационалистического оптимизма эпохи Просвещения, влияния демократических революций и ощущения возможности объединения концепции А. Смита о потенциале «коммерческого общества» с «современной» республиканской формой. В течение XIX и XX веков они были вытеснены – не столько стихийно, сколько сознательно и целенаправленно – противоположными крайностями индивидуализма и невмешательства, и, соответственно, языка производителя и потребителя, с одной стороны, и социализма и языка рабочего и капиталиста, с другой стороны.
Кондорсеанское и мальтузианское наследия
Итак, Мальтус открыто объявил «[ц]ель [его] сочинения заключается не столько в предложении проектов улучшения, сколько в том, чтобы указать необходимость довольствоваться способом улучшения, предписываемым нам природой, и не противодействовать успехам которые явятся следствием этого способа, если ничто не будет препятствовать его действию…
[Н]е во власти богатых доставить бедным работу и пропитание, поэтому бедные, по самой сущности вещей, не имеют права требовать oт них того и другого. Эти важные истины вытекают из закона народонаселения. Поэтому, раз убедившись в них, низшие классы выказывали бы больше терпения в перенесении тягостного положения, в котором они могут оказаться. Нужда не вызывала бы в них такого негодования против правительства и богатых людей; они не выражали бы постоянной готовности к неповиновению и мятежу, а, получая вспомоществование от общественного учреждения или частного лица, они чувствовали бы больше признательности и лучше ценили бы его…
Если эти истины со временем получат всеобщее распространение, что вовсе не представляется невероятным, низшие классы народа станут более миролюбивы и склонны к порядку; они не так легко будут готовы на возмущение в неурожайные годы; их труднее будет волновать возмутительными книжонками, ибо они будут понимать, как мало зависят от революции высота заработной платы и средства для содержания семьи… (179) [Вследствие этого], высшие и средние классы получат возможность постепенно улучшать порядок управления, не боясь больше… революционных насилий… Возрастание населения, которое будет вызвано улучшением общественных условий, не окажет угнетающего влияния на прогресс, ибо влияние это определяется отношением между численностью населения и средствами существования, а никак не абсолютным числом людей»[140].
Как видим, рецепт, предлагаемый Мальтусом, всё тот же – смириться и ждать, когда природа всё решит за нас, не мешать ей. То есть никогда!
Тем не менее, люди более склонны отождествлять себя с развитием, нежели сохранением своего потенциала. Это означает, что мы не являемся «людьми» на 100 % до тех пор, пока наши биологические тела не будут каким-то образом улучшены. С этой точки зрения, бедность следует объяснять не отсутствием решимости следовать своим благим намерениям, а изначальной неспособностью (греховной природой?) признать невозможность человеческой природы соответствовать своим собственным идеалам.
Когда биология в конце XVIII – начале XIX веков вступила в «научную» фазу своего развития, отказавшись от «типологического» подхода к видам, понимаемого либо как платоновские «архетипы», либо как «естественные виды» Аристотеля, в пользу «популяционного» подхода, общего для Ч. Дарвина и Г. Менделя, индивид, человек стал рассматриваться в одном из двух значений: либо как средство улучшения вида, либо всего лишь как средство его воспроизводства. Слово «вид» в этих двух случаях имеет принципиально разные смыслы: первое предполагает чёткий «телос», то есть цель; второе категорически отвергает его наличие и даже возможность. В наших сегодняшних представлениях это различие соответствует фигурам Ж.-Б. Ламарка и Ч. Дарвин, но им предшествовали популяционные теории, соответственно, маркиза де Кондорсе и Т. Р. Мальтуса. Кондорсе считал, что неограниченный рост населения следует оценивать с точки зрения воплощения принципа «одна голова – хорошо, а две – лучше», в то время как Мальтус рассматривал рост населения как этап развития, на котором Бог демонстрирует нам своё господство над природой, и которое люди способны постичь лишь в статистических терминах.
Идея о том, что человеческие общества являются взаимосвязанными и развивающимися системами, подобными системам природного мира, была широко распространена в социально-политической и экономической мысли, по крайней мере, с середины XIX века. Более того, она лежит в основе таких академических дисциплин, как социология и политология, что можно проиллюстрировать, например, взглядами Карла Маркса на борьбу между социальными классами и «эволюционирующими» способами экономического производства в его magnum opus «Капитал» (1867). Но в течение второй половины XX – начале XXI веков возникло множество школ мысли, которые стали использовать термин «экология» и связанные с ним концепты для изучения человеческих обществ. В основе такого анализа лежит надежда на то, что люди смогут понять те социальные системы, частью которых они являются, и потому управлять ими более устойчивыми (sustainable) способами.
Следует отметить, что понимание динамичности и взаимозависимости человеческих и природных системы было распространено в доиндустриальных культурах и системах религиозных верований, таких как, например, буддизм и индуизм. Но теории эволюции и экологии, которые возникли в середине XIX века, заставили людей задуматься, можно ли использовать эти концепции и для анализа человеческих обществ. Чарльз Дарвин, Герберт Спенсер, Льюис Генри Морган и Карл Маркс – все они рассматривали, как социальные системы могут развиваться способами, аналогичными естественным системам. Джордж Перкинс Марш (1801–1882), которого считают вообще самым первым экологом и «защитником дикой природы» в Америке, проанализировал влияние человеческих систем на естественную экологию в работе «Человек и природа» в 1864 году, в то время как, например, Фредерик Лоу Олмстед (1822–1903), отец ландшафтной архитектуры, заходил с противоположной стороны, задаваясь вопросом о том, как тщательно спроектированные ландшафты (например, Центральный парк Нью-Йорка, спроектированный им в 1858 году) могут положительно влиять на человеческое общество. Несколько десятилетий спустя, в 1907 году, Эллен Своллоу Ричардс (1842–1911) ввела термин «экология человека» для своего анализа систем снабжения домашних хозяйств.
И всё же вся современная мысль о проблеме народонаселения начинается с Томаса Роберта Мальтуса, представителя «классической британской политической экономии». Он показал, что даже в обычные, спокойные времена рост населения снижает заработную плату и усугубляет нищету рабочего класса, что привело его к утверждению, что любые законы и экономические меры помощи бедным только стимулируют безудержный рост населения и отсрочивают неизбежный кризис. На протяжении многих лет идеи Мальтуса использовались для оправдания консервативных классовых интересов, движения за «евгенику» (расовую гигиену)[141] и бездушного империализма. В середине XX века так называемые «неомальтузианцы» адаптировали демографический детерминизм Мальтуса, чтобы предупредить об истощении земельных и природных ресурсов в целом, а не только запасов продовольствия. Такие бестселлеры, как «Дорога к выживанию» Уильяма Фогта (1902–1968) и «Наша разграбленная планета» Генри Фэрфилда Осборна младшего (1887–1969) (обе – 1948 года издания), спровоцировали опасения, что безудержный рост населения и индустриализация приводят Землю к пределу её «пропускной способности». Тезис о перенаселении стал одним из столпов современного экологического движения благодаря работе Пола Эрлиха (1932–), популяционного биолога из Стэнфордского университета, чья книга «Демографическая бомба» (1968) предсказала глобальный экологический кризис. С философской точки зрения неомальтузианцы выделялись своей убежденностью в том, что естественные законы – в частности, принципы демографии и экологии – управляют судьбой глобального человеческого общества. Наложив естественнонаучные рамки на динамику человеческой политической экономии, П. Эрлих, по сути, совершил мальтузианский «полный круг» мышления, поскольку Мальтус вдохновил эволюционную теорию Дарвина, которая, в свою очередь, послужила основой для современной популяционной биологии. Идеи Мальтуса оказали мощное позитивное воздействие на развитие биологии, во-первых, через их влияние на Чарльза Дарвина, а, во-вторых, через развитие на их основе математических моделей популяционной биологии, начиная с логистической модели Пьера Франсуа Ферхюльста (1804–1849).