Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 29)
Внимание Крузо к физическому, к прямому материальному смыслу выживания, можно было бы считать упущением из виду того, что мы сочли бы важным в данной ситуации, и уделением чрезмерно пристального внимания тому, что кажется нам неуместным. То есть неспособностью распознать «гештальт» или, как говорит пословица, «увидеть лес за деревьями».
На этом фоне нам должна стать более понятным, например, то, что пытался сделать Беркли в «Аналитике» и «Вопрошателе», а именно – поставить под сомнение необходимость материальной основы денежной системы. Ибо, с его точки зрения, основная функция денег состоит не в том, чтобы представлять собой ценную вещь или «вещество», но в том, чтобы стимулировать производительную деятельность. Наличие в монете золота или серебра отнюдь не является «гарантией» её объективной ценности или ценности как денег. Ибо деньги в основе своей условны и не имеют привязки к материальной субстанции. Беркли показывает, что «первичные» качества денег столь же «относительны» для «ментального агента», как и «вторичные». С его точки зрения, законодательная власть возбуждает трудолюбие людей с помощью такого инструмента как деньги, точно так же, как Бог активизирует и оживляет всю видимую часть мира своим «духом». Решающим аспектом денег является не то, что они действительно означают какую-то идею (унцию золота, например), а то, что они побуждают игроков в «денежной игре» к труду, то есть к работе и продуктивному инвестированию. Ключевые вопросы, касающиеся денег, связаны с волей, действием и властью; всё это, по сути, «конструкции», национальные образования, как и сама «нация». Таким образом, истинность денежных знаков вовсе не заключается, как сказал бы Локк, в том, насколько точно монеты содержат металл, который они «номинируют» своей лицевой стороной. По мнению Беркли, в сфере денег различие между «реальным» и «условным» не имеет решающего значения. Истинная функция денег вовсе не в том, чтобы обозначать какую-то вещь или набор идей, как слово «камень», например, относится к предмету, которым можно разбить голову.
Это средство, инструмент для обеспечения и продвижения торговли[85]. Деньги, по мнению Беркли, не представляют идею или набор идей, но, скорее, вовлечены в возбуждение надлежащих эмоций, выработку определённых настроений или привычек ума и направление действий людей в погоне за счастьем. Более того, если проект введения «условной» бумажной валюты увенчается успехом, то это в конечном итоге приведёт к более здоровой экономике и тем самым приумножит количество золота и серебра.
Вот несколько цитат Беркли из эти двух работ, с которым не поспоришь:
«Что делает людей действительно богатыми? Способны ли на это золотые и серебряные рудники? Разве негры среди золотых песков Африки не бедны и обездолены?»
«Есть ли какая-либо добродетель в золоте или серебре, кроме того, что они заставляют людей работать или создают промышленность?»
«Разве даже золото или серебро, если они уменьшат трудолюбие его жителей, не будут разорительными для страны? И разве Испания не является примером этого?»
«Может ли изменение пропорций между несколькими видами иметь какой-либо другой эффект, кроме увеличения одного вида и уменьшения другого без увеличения общей суммы?»
Что сделал Беркли, так это изменил цель семантической игры с деньгами, заменив вопросы типа «Сколько золота было в этой гинее?» на вопросы типа «Сколько производства и торговли возбуждает эта гинея?» Таким образом, он изменил модальность или парадигму.
Репрезентативная система денег зависит от её саморефлексивного характера. Нечто является признаком некой «ценности» именно потому, что оно обладает «внутренней ценностью», и поэтому может занять «естественное» для себя место в сфере обмена, наподобие Бога, поскольку может измерять стоимость всех других товаров через свою собственную самоочевидную ценность. Для Беркли это было «идолопоклонничеством», то есть тем, что впутывает людей в грех, и потому должно быть устранено.
Денежная система, основанная на чеканке золотых и серебряных монет, довела Ирландию до кризиса, который Беркли обнаружил, вернувшись из Северной Америки, чтобы претендовать на своё епископство в 1734 году. Паритет обмена 10/1 между Англией и Ирландией обрекал Ирландию на вечную нищету. В самой Ирландии такой обменный курс в первую очередь благоприятствовал «рантье», то есть домовладельцам, которые жили за её пределами, а внутри взимали арендную плату, выплачиваемую золотыми или серебряными деньгами, которые немедленно перевозили в Лондон или на континент, и жили себе там припеваючи. Прямо как в современной России последних 20–30 лет!
Теоретически же Беркли выступил против меркантилистов, которые отождествляли количество денег в стране с её богатством. Он утверждал, что лучшим показателем национального богатства является скоординированная коллективная деятельность (то, что Беркли назвал «импульсом государства»), которая увеличит доходы каждого отдельного гражданина «в соответствии с его справедливыми притязаниями и трудолюбием».
По моему опыту, поскольку я по первому образованию экономист, экономикс как наука является аутистичной дисциплиной. Единственный выход для неё из этого состояния – осознать невозможность охватить мир с абсолютной точностью. Только тогда она сможет стать действительно полезной для понимания реальной экономики. Пока же экономисты в подавляющем большинстве придерживаются аутичной позиции, согласно которой поведение человека не может не соответствовать рациональному предположению о максимизации выгоды. Всё остальное для неё – ересь «по умолчанию». Если этого не сделать – и это относится ко всем наукам! – то вытесненные анализом, объекты станут обратимыми. Эта метаморфоза чревата катастрофами. Предметы анализа повсюду становятся хрупкими – именно благодаря анализу! Они мстят за это. Вот тут Н. Талеб, назвавший учёных «хрупкоделами» (fragilista) совершенно прав. Так, измерение, произведённое с частицей, например с фотоном, нарушает работу экспериментальной установки до такой степени, что другая частица, отделённая от первой бесконечным расстоянием, равным в нашем масштабе нескольким световым годам, мгновенно создаёт эхо этого движения. Это называется «порочный круг». Притязания человеческого разума на абсолютную значимость не могут быть опровергнуты средствами самого же разума. Ф. Ницше это хорошо понимал. «Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (1 Кор 1:20) Георг Лихтенберг, вслед за Д. Беркли говорил, что «если бы Бог когда-нибудь захотел создать такого человека, каким его представляют магистры и профессора философии, то этого человека пришлось бы в тот же день отправить в сумасшедший дом». Его и отправляют… В этом как раз и состоит важнейшая идея Д. Беркли – чем больше наше падение («хрупкость мира») из-за науки, тем больше мы и мир зависимы от Бога, от его восприятия. Чем ниже падение, тем выше взлёт.
Дебаты об «абстракции» и дискурс об «универсалиях» интересовали философов времён Беркли не только с чисто «технической» точки зрения, но были основополагающими для исследования денежной системы в рамках политической экономии XVIII века. Если бартер – это набор индивидуальных или частных обменов, предельно наглядно «обозначенных» (например, вот «этот» конкретный мешок картошки за такую-то пару сапог), то введение денег сразу же привело к новому, невиданному при бартере уровню общности между людьми. Известно, например, что деньги стимулировали математизацию социального (и естественного) мира и что математика делает возможной «монетаризацию» социального (и естественного) мира. Георг Зиммель (1858–1918), например, в своей «Философии денег» (1900) прекрасно показал, что деньги создают основу для математической концептуализации «ценности» и тем самым делают возможными стабильные, овеществлённые и объективные ценности. Возможность применения математики, её адаптация к человеческим делам требует набора ценностей, обладающих этими характеристиками; в противном случае не было бы никакого смысла пытаться применить к ним математику или размышлять о них математически. Он делает вывод, что математика (а также логика и закон) человеческой деятельности могут развиваться только в мире абсолютных ценностей, которые создаются лишь в денежном обществе.
Начиная со второй половины XVII и на протяжении всего XVIII века в Европе «урывками» происходила Великая денежная трансформация (с большой борьбой и неразберихой), и закончилась она только в августе 1971 года, когда в результате «Никсоновского шока» произошёл окончательный отказ от «золотого стандарта». Эта трансформация потребовала не только изменения концепции денег, но также и самопонимания пользователей денег! Это произошло отнюдь не автоматически и не стихийно. Философы денег сыграли важную роль в создании этого нового самопонимания новых субъектов новой экономики. Все революции сначала происходят в голове! И одним из ключевых деятелей этой «ментальной революции» был Джордж Беркли.
Главным антагонистом Беркли в «Аналитике» и «Исследователе» был, разумеется, Исаак Ньютон, который был важной частью «вигов» (британской либеральной интеллигенции) и возглавлял как Лондонское Королевское Общество, первый прообраз Академии Наук (1703–1727), так и Королевский Монетный Двор (1699–1727), то есть всю первую четверть XVIII века. Причём Двор он возглавлял даже дольше, чем Общество. Более того, именно он был «инициатором» введения «золотого стандарта».