Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 28)

Беркли показывает, что субстанции нет, поскольку мир находится в процессе делания и зависит от субъекта. Но для того чтобы стать субъектом необходимо в своём мышлении перейти от «субстанции» к «функции», оторваться от вещей. И даже Бог – это ты сам, только в другой модальности. Собственно, на это и указывает нам наш язык: Бог уже сделал то, что я делаю. Всё уже произошло. He’s already done what I am doing. Та же самая идея, как нам представляется, содержится у Мартина Бубера в его модели диалога «Я и ты», которая построена вокруг этики общения с другими, а не использования других или «итификации» других, превращающей их в объекты[83]:

«Если я пред-стою человеку как своему Ты и говорю ему основное слово Я-Ты, он не вещь среди вещей и не состоит из вещей… Настоящее – не то, что подобно точке, и обозначает лишь мысленно фиксируемый момент завершения «истекшего» времени, видимость остановленного течения, но действительное и наполненное настоящее есть лишь постольку, поскольку есть действительность протекания настоящего, встреча и отношение. Настоящее возникает только через длящееся присутствие Ты. Я основного слова Я-Оно, то есть Я, которому не пред-стоит телесно Ты, но, окруженное множеством «содержаний», обладает лишь прошлым и не имеет настоящего. Иными словами: в той мере, в какой человек удовлетворяется вещами, которые он узнает из опыта и использует, он живет в прошлом и его мгновение не наполнено присутствием. У него нет ничего, кроме объектов; они же пребывают в прошедшем. Настоящее не мимолетно и не преходяще, оно перед нами, ожидающее и сохраняющее себя в длительности. Объект – это не длительность, но остановка, прекращение, оторванность, самооцепенение, отделенность, отсутствие отношения, отсутствие присутствия»[84].

Здесь, как и у Беркли, присутствует идея о том, что наше понимание времени и то, как оно нам дано в языке, имеет своим происхождением и предельным смыслом отношение с Богом: «Бог уже сделал то, что я делаю. Всё уже произошло. He’s already done what I am doing».

Примечательно и так называемое «обращение местоимений», наблюдающееся при аутизме. Личные местоимения у аутистов повторяются так, как они были услышаны, без каких-либо изменений в соответствии с изменением ситуации. Ребёнок, которому мать однажды сказала: «Сейчас я дам тебе твоё молоко», будет выражать желание молока точно такими же словами. Так он начинает говорить о себе всегда как о «Ты», тогда как о человеке, к которому он обращается, – как о «Я». При этом сохраняются не только слова, но даже интонация. Таким образом, ребёнок скажет «ты сел», чтобы сказать, что он делает. По сути, здесь «ты» встречает «ты». Что в таком случае случилось с его «Я»? Что, если обращение местоимения говорит нам что-то об опыте ребёнка – что ребёнок воспринимает себя не как отдельную личность в позиции говорящего «Я», а как часть слушающего «Ты»? Прямо как в буддизме, стремящемся растворить любое «Я»! Кстати, другие дети редко используют «обращение местоимений», хотя это и не относится исключительно к аутичным детям – например, слепые дети также часто демонстрируют его. Таким образом, если отсутствует хотя бы какое-то одно чувство, то не происходит разделения на «Я» и «Ты», либо, как минимум, с этим возникают трудности.

Вторая концептуальная революция и «социально-политическая медицина»

Где-то в начале 1730-х годов Джордж Беркли начал исследовать новое концептуальное поле между «идеями» и «духами», которое он прежде считал пустым. В этой области он обнаружил богатый набор понятий, включая «принципы», «убеждения», «мнения» и даже «предрассудки». Этот этап в мышлении Беркли принято называть «второй концептуальной революцией» и его начало было продиктовано у Беркли растущей потребностью разработать язык для обсуждения социальных, моральных и теологических проблем, жизненно важных для него и его окружения. В результате Беркли обнаружил дополнительный «слой» реальности. Ни «номиналистический», ни «реалистический». Речь зашла о «номинальных» объектах, которые действуют как «реальные», хотя и не являются таковыми. Или, наоборот, о «реальных» объектах, которые действуют как «номинальные».

Резкая дихотомия, которую ранний Беркли проводил между «духами» и «идеями», подразумевала невозможность точного описания деятельности «ума», «духа», поскольку, согласно Беркли, слова не могут описать духов. Следовательно, описательное знание духов, помимо простого признания их существования, было чем-то вроде тайны для раннего Беркли. Так, в результате интеллектуального развития, то есть того, чего, увы, нет у большинства других философов, Беркли модифицировал свой ранний «чувственный номинализм» и дополнил его «трансцендентальным идеализмом», в котором различаются несотворенные потребности разума, которые нельзя представить в чувственном воображении, но с помощью которых регулируется эволюция мира и индивидуального разума. Поэтому в «Сейрисе», работе, на первый взгляд выбивающейся из общей картины в берклианском наследии и потому нередко игнорируемой историками философии, «идеи» уже не являются инертными, бездействующими объектами восприятия. Они самосущи, необходимы, не сотворены.

Та бесцеремонность, с которой Беркли до этого обходился с простыми развратниками, атеистами и вольнодумцами, завела его в тупик, когда он начал переключать своё внимание с этих «дуэлей» на лечение болезней тел, как человеческих, так и социально-политических, в его родной Ирландии. «Сейрис» – это не что иное, как трактат по «социально-политической медицине» (наш термин – А.Т.). Его ранняя философия в лучшем случае могла выявлять «концептуальные болезни», но она не предлагала каких бы то ни было даже просто рамок для формулирования их причин, не говоря уже о помощи в разработке лекарств.

Итак, этот новый этап, эта «вторая концептуальная революция» началась с пересмотра в 1734 году «Трактата о принципах человеческого знания» и «Трёх разговоров между Гиласом и Филонусом». Беркли дополнил эти тексты новым понятийным словарём, чтобы обозначить признание той области реальности, которую позже назовут «психологической», и которой он раньше пренебрегал. Доминирующей темой в этих редакциях была попытка ответить на вопрос: «Слова могут обозначать и описывать идеи, но могут ли они обозначать и описывать духов?»

В течение 1730-х годов Беркли осознал необходимость таких предметов, как понятия, денежные системы, алгебраические уравнения и принципы, расположенные между «идеями» и «духами». Они не были идеями, поскольку не воспринимались, и не были духами, поскольку не были ни воспринимающими, ни создателями идей. В результате этого в «Аналитике» (The Analyst, 1734) и «Вопрошателе» (The Querist, 1735–1737) он объявил, во-первых, о кризисе репрезентации в различных областях знания и социально-политической жизни и практики, во-вторых, о необходимости критики саморефлексивных форм репрезентации, в-третьих, о необходимости преодоления «кризиса репрезентации» путём переоценки существующих систем репрезентации и, наконец, в-четвёртых, о важности алгебраических методов, прежде всего в области математики и в сфере денежного обращения. Иными словами, по иронии судьбы, в момент триумфа и предельного расширения применения, если не тотального доминирования, как геометрических, так и металлических форм «представления» в XVIII веке Беркли столкнулся с ситуацией, которая потребовала интеллектуальной и семантической революции: новые формы представления должны были заменить старые, терпящие неудачу. В этом смысле Беркли очень близок к утилитаризму и является предтечей маржинализма. Решение любой проблемы должно быть найдено в алгебраическом движении «духов», которое позволит им освободиться от заблуждения, что «фишки», которыми они играют, являются «решением» их вопроса, но, скорее это их деятельность, которая является решением.

Любопытно, что особое внимание Беркли к «психологическому» было довольно беспрецедентным для того времени. Но особенно контрастно оно воспринимается при сравнении с другим известным текстом того времени, о котором мы уже упоминали, – «Робинзоном Крузо» Даниэля Дефо, который был впервые опубликован в 1719 году. «Робинзон» оставляет ощущение эмоциональной нейтральности, обусловленной отчасти тем, что вместо того, чтобы усиливать человеческое и личное, рассказчик склонен сосредотачиваться на «вещах», то и дело возвращаясь к сугубо материальным и физическим условиям, исключая при этом, как кажется человеческие, духовные или психологические проблемы. В этом «Робинзон Крузо» является антитезой того же «Аналитика» и «Вопрошателя». Крузо постоянно указывает в форме каталога на своё имущественное состояние, предъявляя нам списки вещей, товаров, собранных им с его потерпевшего крушение корабля, меню различных блюд, описания своей внешности. Всё в точности так, как это делал Энди Уорхол или сегодняшние пользователи соцсетей.

Возможно, именно из-за внимания и склонности Крузо к бухгалтерскому учёту экономисты всегда проявляли большой интерес к роману и были склонны читать книгу как «экономическую аллегорию», в которой изображается Homo Economicus, распределяющий имеющиеся у него ресурсы для получения максимального удовлетворения в настоящем или будущем. Одним из первых, кто предложил такое прочтение, был Карл Маркс.