Алексей Тарасов – Метаморфозы. Новая история философии (страница 14)

Учение Беркли о том, что вещи, не воспринимаемые человеческими существами, продолжают существовать в мысли Бога, не было чем-то новым. Это было частью традиционной веры христианских философов от Августина до Фомы Аквинского и даже, по крайней мере, до Р. Декарта, что Бог не только создаёт все вещи, но и поддерживает их существование, думая о них. Но их почему-то никто не предал «анафеме» и не насмехался, как это было в случае с Беркли. Почему? Потому что его объектом была уже не религия, но наука. Между которыми, как он превосходно и показал, нет никакой принципиальной разницы. Наука – это путь спасения от греха, способ соединиться с Богом. За что и был…

При первоначальном знакомстве с философией Беркли, возникает желание назвать ее «негативной метафизикой». Большая часть его усилий, казалось бы, направлена на отрицательный момент, утверждающий, что реальность никоим образом не состоит из материальных субстанций. Даже если кто-то сочтёт его аргументы против материальной субстанции убедительными, их влияние будет ограниченным до тех пор, пока ему не будет дано альтернативное позитивное объяснение того, из чего состоит реальность. Конечно, у Беркли есть позитивная метафизика. Он тот, кого британский богослов XIX века Александр Кэмпбел Фрэзер (1819–1914) метко назвал «духовным реалистом», поскольку, согласно Беркли, основными сущностями мира являются «духи» или «умы», что для Беркли взаимозаменяемо. К сожалению, он не оставил после себя никакого внятного описания «духов-умов».

Его замечания об их природе разбросаны по всем его работам и, по большей части, кратки. Но, опять же, тем самым Беркли показывает то, что делает Наука – она разрушает, но при этом ничего не создаёт. Если опираться только на Разум, то ничего не будет. Единственное спасение из этого «научного солипсизма» – Бог.

Психологизм и эмпиризм

То же самое касается и статуса Джорджа Беркли как одного из основоположников психологии. Психология изначально возникла именно как «психология учёного», возможно, опять-таки, «гения». Что им движет, что должно двигать, какова его мотивация, как ему увидеть суть вещей? Для этого нужно посмотреть на мир глазами его Творца. Тео-ретиче-ски. И одновременно своими собственными. Доверять своей эмпирии, поскольку Бог не только не обманывает нас, но, наоборот, сделал мир особым образом доступным специально, даже эксклюзивно для нас, людей: «Мы должны верить, что Бог относится к сынам человеческим настолько благостно, чтобы не внушать им сильного стремления к такому знанию, которое он сделал для них совершенно недостижимым. Это не согласовалось бы с обычными милостивыми путями Провидения, которое, коль скоро оно поселило в своих созданиях известные склонности, всегда снабжает их такими средствами, какие при правильном употреблении не могут не удовлетворить этих склонностей»[37]. Если люди были созданы для постижения Божественного Плана, разве он не должен быть выражен на языке, который все люди могут понять и применить? Таким образом, Беркли желает привлечь наше внимание к Природе именно как к набору теистических знаков, ведущих людей к признанию Бога и участию в Его провиденциальном плане. Поэтому для него в принципе любое естественнонаучное знание можно выразить в терминах здравого смысла[38]. Сравните с современной наукой, которую обычный человек понять не может. Ведь известно, что разделение «науки» и «искусства» на то, что писатель и физик К. П. Сноу назвал Двумя культурами, является относительно недавним развитием (или его остановкой?) в истории западной цивилизации. Например, в эпоху Возрождения практики, ныне известные как наука, считались частью той же сферы, что и искусство. Английские же определения понятия «наука» (science) в современном смысле восходят только к 1830-м годам, а именно – к Уильяму Уэвеллу.

С самого начала появления философии ещё среди античных греков всегда существовали разделы философии, которые были «строго техническими». Возможно ли в таком случае говорить иначе, нежели как профессионал, но как целостное человеческое существо? Долгое время англоязычная философская традиция в основном как раз отличалась своей близостью к полюсу целостности и жизненности. Бэкон, Гоббс, Локк, Беркли, Юм и Милль – все они подчеркивали, что их труды должны быть доступны широкой публике, чтобы их читали и чтобы их философия влияла на жизнь людей. Даже Бертран Рассел (1872–1970) ещё старался держаться этой линии. Но всё же Уильям Джеймс и Джон Дьюи были, пожалуй, одними из последних действительно влиятельных мыслителей, которые абсолютно искренне и последовательно следовали по этому пути. В XX веке философия вообще и английская философия в частности в значительной степени последовали примеру остального академического мира, приняв за норму тщательную специализацию, и последняя даже – вот уж парадокс! – обогнала в этом деле любую другую.

С самых ранних времен главной интеллектуальной чертой англичан было желание добиться всего самыми простыми и прямыми средствами, без лишних ухищрений. В философии эта «национальная» черта проявилась в сильном предпочтении простейших теорий и сопротивлении любому усложнению теории до тех пор, пока существует хоть какая-то вероятность того, что факты могут быть объяснены более простым способом. И, соответственно, британские философы всегда стремились исключить из философии все концепции, которые нельзя было сделать совершенно определёнными и легко понятными, и потому проявляли сильные номиналистические тенденции. Беркли является замечательной иллюстрацией этого национального характера, а также этого странного союза номинализма с платонизмом.

Тот же Эрнст Мах, которого вполне обоснованно считают последователем Беркли, если не берклианцем, то, во всяком случае, мыслителем, испытавшим на себе его влияние, в значительной степени был своего рода «эмпириком», но при этом не разделял озабоченности Б. Рассела открытием «логических атомов» восприятия. Напротив, работа Э. Маха в области экспериментальной психологии[39] была сосредоточена на построении значимых перцептивных гештальтов из разрозненных физических стимулов. Таким образом, даже когда позитивисты говорили о «физикализме», они не имели в виду сведение явлений к их физическим составляющим, таким как движение атомов. Скорее, они имели в виду феноменологию «объектов среднего размера», обсуждение которых можно было бы координировать с помощью общедоступного языка.

Философия Джорджа Беркли «радикально» эмпирична. Разуму не позволено знать или понимать вещи, выходящие за рамки его собственных ощущений, а научная теория – это не открытие реальных вещей, помимо наших ощущений, а устройство для прогнозирования их хода. Логические позитивисты извлекли из этого не только основополагающий подход к знанию, основанный на чувственном опыте, но и следствие фундаментального единства науки – все науки имеют один и тот же предмет: ощущения. Так критика Э. Маха концепций, которые пытаются выйти за рамки своей эмпирической роли, оказала влияние на А. Эйнштейна.

Призрак материализма

Известно, что Уильям Батлер Йейтс (1865–1939), ещё один ирландец, считал своими «наставниками» Уильяма Джеймса и Джорджа Беркли. Последнего Йейтс поначалу считал «романтическим идеалистом», который отрицает существование материального мира и считает, что все вещи – лишь сон. (Как в «фантоматизаторе» Ст. Лема.) Однако со временем он изменил своё мнение, поняв, что призрак, который Беркли всеми силами пытается рассеять, – это призрак «абстрактных идей», в особенности призрак «выдуманного» материализма, питающегося жизненной силой «первичных» качеств вещей и явлений. Материальная субстанция – это и есть та «великая химера», «призрачный всадник», которого Беркли намеревался убить. Он использовал идеалистический аргумент для подтверждения достоверности субстанциального мира повседневного опыта. Совсем как Диоген Синопский, он пытается перейти от условности (номоса) к «здесь и сейчас» (фюзиса). Таким образом, он использует чужой метод, поняв, что с «абстрактностью» материализма можно бороться только методом идеализма, что на самом деле онтологический материализм – это эпистемологический идеализм, аутизм.

Таким образом, сначала У. Б. Йейтс видит в Беркли только призрачные парадигмы в духе Платона: «скелет без плоти». Позже он признаёт, что сам Беркли как раз и является главным врагом призраков, абстракций, таких как «субстанция», которые он пытается изгнать из эмпирического описания материи Джоном Локком. Йейтс пишет об этом так:

«Декарт, Локк и Ньютон забрали мир. Беркли восстановил мир. Беркли вернул нам мир, который существует только потому, что он сияет и звучит»[40].

Подобно Свифту в его сатире на «Академию Лагадо», Беркли осуждает философов, которые с гордыней презирают общую единую информацию, поступающую к нам от чувств и ощущений[41]. Для него минимальной единицей познания является мир в единстве с воспринимающим субъектом. Его интересует не правильный ответ на загадку, но исследование абсурдности мира, из которого можно было бы вывести сознание. Как поэт, так и пророк (философ, мыслитель) не может отделить себя от своей роли зрителя (наблюдателя) и отделить мир своего чувственного опыта от воспринимающего субъекта. Минимальная единица познания – это то, что разум (Божественный или чей-то собственный) воспринимает как реальное. Способность разума создавать свой мир подробно исследуется Джеймсом Фредериком Феррьером (1808–1864), которого называли «викторианским Беркли», и который первым ввёл термин «эпистемология»!