Алексей Стопичев – Стаккато чести (страница 12)
–
Тихий голос мальчишки становился громче, рос и звенел, наполняя большой зал закусочной. Разговоры и смешки, которые слышались во всех концах зала, стихли вдруг. И даже те посетители, которые прохладно отнеслись к музицированию капрала, повернулись вдруг удивлённые. А струны под пальцами юного мага звенели всё громче, напряжённее. И голос его, с небольшой хрипотцой, звенел в унисон гитарной музыке:
–
–
Посетители таверны и гости постоялого двора поднимались из-за столов, чтобы поближе взглянуть на юного певца. И даже Адора и Инесса встали со своих мест и с удивлением смотрели на Сезара. Юноша пел давно, лишь на первом году своей учёбы. Да и пел не настолько блестяще, в этом они готовы были поклясться! А потом концерты прекратились, и девушки подумать не могли, что мастерство юного мага настолько возросло. А Сид пел, и энергия песни плескалась в зале, будто поднимался ветер на море. Вначале слабенький, несмелый, а затем всё более резкий, пронзительный, как слова песни:
–
А Сезар, закрыв глаза, пел куплет за куплетом, и чувствовал настроение людей. Чувствовал их всех и каждого по отдельности. Их эмоции, переживания, страхи и восторг. И впитывал это всё, будто губка. И чужие эмоции подхлёстывали его самого. И он пел уже не только голосом – всем естеством своим, выплёскиваясь в каждой строчке. И когда закончил песню, в таверне воцарилась гробовая тишина. Сезар открыл глаза и смутился: вокруг него стояли, вероятно, все посетители таверны – человек тридцать точно. Стояли и молчали. И только через пару минут тишину нарушил один из посетителей – полный бородатый мужик, судя по одежде – купец:
– Клянусь Господом, я слышал много менестрелей, но чтобы пели ТАК! Не слышал никогда! – купец кашлянул смущённо и проговорил: – Сеньор, не будете ли любезны сообщить ваше имя? Я хотел бы запомнить его!
– Сезар де Берже, – хрипло проговорил юный маг. И смутился ещё сильнее.
– Сезар, а ты сможешь спеть что-то про любовь? – спросила вдруг смуглая Инесса, и посетители заулыбались и посмотрели на мага.
Сезар смутился ещё больше, но тряхнул головой и проговорил:
– Я попробую!
И вновь тронул струны… И вновь музыка обволокла посетителей таверны. И вновь они переживали, слушая каждое слово. А Сезар пел всем известную балладу о любви синьора к простолюдинке. И знакомая всем песня вдруг обрастала новыми смыслами, приобретала иное звучание. И голос мальчишки настолько тесно сплетался с гитарной музыкой, что, казалось, звенел, как и гитарные струны. И когда Сезар замолчал в этот раз, все присутствующие разразились бурными аплодисментами. А раскрасневшаяся Инесса подошла и поцеловала Сезара в щёку, отчего покраснел теперь и сам юный маг. А потом Сезар пел ещё и ещё, и чувствовал, как сила втекает в него. Как покалывает кончики пальцев. Как расходится по жилам и венам. И чем больше выкладывался де Берже, тем больше магической силы входило в него…
Только поздно вечером Сезар встал, обвёл взглядом присутствующих и произнёс тихо:
– Нам рано в дорогу, надо отдохнуть.
И зрители встали тихо и захлопали ещё раз. Дворянин поднялся наверх, в свою комнату, а слушатели его ещё долго сидели в таверне и рассказывали о необыкновенном певце-дворянине, заткнувшем за пояс многих менестрелей и трубадуров.
С утра всё неуловимо поменялось. Капрал Гуго Бейл встретил подростка внизу и доложил, что завтрак готов. А после завтрака подошёл к карете и персонально открыл перед Сезаром двери. И пробурчал, что ежели чего молодому господину понадобится, то он, капрал Бейл, всегда здесь, всегда рядом. В карете поначалу было тихо. И даже лейтенант де Фиел, вновь убравший с груди медаль, сидел тихо и посматривал на мальчишку совсем по-иному. А потом спросил:
– Ваш брат Рамон, наверное, очень гордится вами, Сезар?
– Он разбил две моих гитары, так как считает, что игра на инструментах и пение позорят дворянскую честь, – лаконично ответил де Берже.
Лейтенант хмыкнул изумлённо, и заговорил, горячась:
– Уж не знаю, как у вас в восточной провинции, но у нас в южной, а особенно в её столице Риберно очень уважают трубадуров и бардов! Именно дворян, которые владеют инструментом и сочиняют песни. И я вам скажу, что многие славные и храбрые дворяне, отлично показавшие себя на воинской службе, не гнушаются брать в руки лютню. Она более популярна у нас, чем гитара.
– В центральной провинции, – немного покраснев сказала Инесса, – Дворяне тоже часто музицируют. Я помню с детства, как в нашем доме во время балов и торжеств дворяне брали инструменты у музыкантов и что-то исполняли.
Адора де Сье качнула своими белокурыми локонами и проговорила:
– У нас на севере это не считается порядочным для дворян. Но, – она глянула на лейтенанта, на Сезара и быстро проговорила: – Лично я считаю, что здесь нет ничего зазорного. И если дворянин поёт так, как наш Сезар – грех не петь! Ведь пение – это тоже дар Господа! А не использовать божий талант – плохо.
– Совершенно с вами согласен, Адора, – даже прижмурился лейтенант, который явно испытывал симпатию к северной красотке, – Это действительно настоящий талант. И вообще стихосложение в нашей военной среде не считается зазорным. Один мой знакомый офицер…
Тут лейтенант жутко покраснел, но продолжил:
– Тоже пишет стихи. И я могу вам прочесть пару четверостиший.
– Конечно, просим, – милостиво кивнула Адора, и Сезар, наблюдающий со стороны, даже поразился, насколько быстро женщины чувствуют и понимают власть над мужчинами. Его с детства интересовали любые аспекты и нюансы взаимоотношений между людьми, и он наблюдал, наблюдал. Делая свои выводы и пытаясь разгадать характеры.
Лейтенант набрал в грудь воздуха и заговорил, почему-то начав гундосить:
Адора милостиво кивнула и похвалила стих. А Сезар отвернулся в окно, и на вопрос лейтенанта, как ему творение офицера, только кивнул молча, чтобы не рассмеяться.
Глава 15. Дела гарнизонные
Гарнизонный маг Хуан де Колоридо – дядька в летах, с обвислыми седыми усами и блеклыми глазами, над которыми нависали кустистые седые брови, с утра был в плохом настроении. Вместо положенных пятерых магов минимум третьей категории ему прислали всего троих – и то пятой. Мало того, что маги были слабыми, так ещё и балбесы настоящие. Такое ощущение, что в Лансберг, как в наказание, отправили самых нерадивых выпускников магических школ. Впрочем, начальник гарнизона – такой же в годах Гильермо де Люпен – грузный, желчный, но невероятно умный, посмеиваясь, сказал магу:
– Любезный Хуан! В столице давно воспринимают наш город, как невероятную дыру и место для ссылки. Вот и шлют сюда самый негожий товар. Начиная от тканей и заканчивая магами, – и сам расхохотался своей шутке.
Де Колоридо хотел было обидеться, но засмеялся и сам, и спросил:
– А что вы здесь делаете, Гильермо? Ваш кузен – министр при короле! Должность имеет высокую, да и связи огромные в высшем свете… А вы сидите в этой, как вы изволили выразиться, дыре, и год от года отбиваете нападения вчаров.
– Так я брата и прошу, чтобы оставил здесь, – улыбнулся Люпен, – Я ведь за карьерой не гонюсь. Наград у меня столько уже, что десятерым хватит. А вот Родину защищать… Особенно здесь – мало кто хочет.
Начальник гарнизона достал трубку, набил её табаком и раскурил, попыхивая короткими затяжками:
– Я ж было уже на заслуженный отдых собрался, прислали мне замену – молодого хлыща из столицы, – начал он рассказывать, и маг затих заинтересованно. С Гильермо они уже лет десять знались, но эту историю он слышал от него впервые.
А начальник гарнизона раскурил, наконец, трубку. Прищурился благодушно и продолжил:
– Прислали заместителем, но брат написал, мол, присмотрись и сдавай дела, да на заслуженный отдых! Ну, и стал я присматриваться.
Маг откинулся на спинку кресла и всем видом показал, что слушает.
– И вот хлыщ этот, – Гильермо выпустил клуб дыма: – Вместо того, чтобы занятия проводить, рекрутов набирать и крепости проверить, знаешь, что сделал?
– Весь внимание, – буркнул маг.
– Начал заставлять солдат и офицеров говорить на лансбергском наречии! Этой смеси нормального языка с вчарским диалектом! Он, оказывается, сам родом отсюда, и считал, что ежели мы в западной провинции, то и язык этот должны знать. Прости, Господи, что языком это назвал.