Алексей Солоницын – Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским (страница 36)

Просьбу генерального директора, который проявил к артисту и внимание, и заботу, просьбу режиссера, в фильмах которого снимались любимые с детских лет артисты, Анатолий отклонить не мог.

Анатолий знал, что картина будет сниматься в жесткие сроки – план есть план, кино – это еще и производство. А ему как актеру всегда нужен был разгон, время для того, чтобы освоиться с ролью… Во многом не устраивал Анатолия и сценарий.

Но ведь речь-то все-таки велась о Достоевском! Не было писателя, которого Анатолий любил бы больше. Да и как актер он начался именно с Достоевского, с «Униженных и оскорбленных».

За всю историю кино Достоевский изображался лишь один раз – в немом фильме «Мертвый дом» (режиссер В. Федоров).

Сценарий написал Виктор Шкловский. Достоевского сыграл прославленный мхатовец Николай Хмелев. Еще сохранились фотопробы Василия Шукшина в гриме Достоевского…

Картина снималась к юбилею – 1981 год по решению ЮНЕСКО объявлялся годом Достоевского (160 лет со дня рождения писателя, 100 лет со дня смерти). И это накладывало дополнительную ответственность на исполнителя главной роли…

А творческий контакт с режиссером? Если он не получился у такого первоклассного актера, как О. Борисов, то что будет у него, Анатолия?

Сомнения были мучительны, но все же Анатолий приступил к работе – верх взяли любовь к Достоевскому, чувство благодарности к людям, которые помогли ему, поверили в него.

– Пока ничего путного не получилось, – говорил Анатолий. – Мне не хватает времени… Сегодня я здесь лишь на день – Алешку приехал повидать. А так живу в гостинице, напротив «Мосфильма». Лупим по две сцены подряд… Вечно эта гонка, а почему? Да, как ты думаешь, какая сцена, по-твоему, центральная?

Я задумался.

– Может быть, когда он рассказывает Анне Григорьевне о своей гражданской казни?

– Сначала и я так думал. А вот тот эпизод, когда он приходит к Сниткиной, а там ее жених, студенты… Когда они к нему с претензиями…

– И где он падает в припадке?

– Да.

– Мне показалось, что похоже на сцену из «Идиота», в гостиной у Епанчиных, где Мышкин разбивает вазу.

– Наверное… Но Анна Григорьевна видела, как он падает в припадке, и, может быть, тогда-то и решила его любить всегда, потому что увидела глубину его страданий – в том числе и физических.

– Да я не спорю. Сцена хорошая. Когда ее будете снимать?

Он тихо улыбнулся.

– Уже сняли. Знаешь, это пока единственное, что мне кажется неплохим…

Лицо его опять осветилось – как от чистого пламени, которое словно бы зажглось в его душе и отсветом пало на щеки, глаза…

– Выкладывай, что у вас там было. Вижу по глазам.

– Только ты не болтай никому, понял? – всегда он начинал с этих слов, когда хотел сказать мне что-нибудь важное. И я все хранил в тайне, как он и просил, – до той поры, пока не взялся писать эту книгу.

– Понимаешь, они мне стали аплодировать. Вся группа. В кино это не принято, это вроде как против правил приличия. А они хлопали, и Зархи никому не сделал замечания. Потом еще один дубль – и опять аплодисменты. Глупо, конечно. Но ребята сказали, что не смогли сдержаться. Ну вот, хвастаюсь… Но я чувствую и без аплодисментов, что сцена эта получилась. Стал нащупывать характер… Однако стоит сказать себе: «Это Достоевский», как сразу кажется, что играю совсем не то…

На следующий день в павильоне «Мосфильма» я пристроился за камерой, чтобы никому не мешать и все видеть. Вот появился Анатолий в гриме Федора Михайловича – рыжеватые усы и борода, сократовский лоб… Темно-коричневый, в мелкую клеточку сюртук, такого же цвета панталоны, белье белоснежное, галстук… Все так, как записала в дневнике Анна Григорьевна, а что-то как будто и не так… Да, есть только намек на сходство…

Снимался тот эпизод, когда к Достоевскому приходит полицейский офицер и приказывает делать опись имущества за неуплату долгов.

– Да объясните же мне наконец, что все это значит? – вскрикивал пораженный Анатолий, и лицо его менялось, бледнело, принимая вид беззащитный и обескураженный. И в то же время внутренняя убежденность, что он ни в чем не виноват, и что его гнусно дурачат, и что он не позволит этого, была написана на его лице.

– Господин Стелловский, с коим имеете вы форменный контракт, – отвечал офицер, – отнесся к нам в часть с тем, что ежели не вернете ему в ближайшее время долга, то заключить вас в долговую тюрьму, а имущество пустить с молотка.

– Как в тюрьму? – прошептал Анатолий, и тут во мне будто кто-то вскрикнул: «Похож!»

Режиссер Александр Зархи похвалил Анатолия и объявил съемку оконченной.

Анатолий переоделся, и мы пошли в гостиницу.

Такая же стандартная комнатка, как и в гостинице «Владимир» почти двадцать лет назад… Только на стене висит репродукция не «Троицы», а портрета Федора Михайловича… Да, как будто жизнь началась сызнова…

Анатолию было сорок пять лет.

Как и его герою, когда тот в 1866 году диктовал «Игрока».

Как и его герой, Анатолий после семейной катастрофы сделал предложение девушке, которая была вдвое моложе.

Как и его герой, Анатолий встретил ответную любовь – она преобразила всю его последующую жизнь.

А разве работал Анатолий не в сходных обстоятельствах?

«Вот, приходится роман на почтовых гнать», – говорит в сценарии Федор Михайлович Анне Григорьевне.

Как «на почтовых» снимался и фильм.

Срочно надо было сдавать вступительный взнос на кооперативную квартиру – Анатолий оказался в долгах как в шелках.

Я сказал обо всем этом брату.

Он улыбнулся:

– Думаешь, они об этом знают? Взяли-то меня как серьезного, надежного профи, вот и все.

– Но все же удивительно…

– Перестань. Это твои литературные натяжки. Лучше скажи: похож я на Достоевского? В гриме?

– Похож, только сначала надо привыкнуть.

– Это ничего… К нему вообще надо долго привыкать: все время ошеломляет, – он раскрыл тетрадку и прочел: «Человек есть тайна. Ее надо разгадывать, и ежели будешь разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком», – Анатолий закрыл тетрадь.

– Представляешь, ему было семнадцать лет, когда он написал это – брату, в письме. Семнадцать лет, а уже все про человека понял.

Вот ведь что… С какой личностью дело-то имеем…

«Почтовые» в срок примчали картину. Напряжение работы Анатолий выдержал, но устал так, как никогда раньше не уставал. Когда я приехал на премьеру, то застал его больным – он старался не выходить из дому.

«Парадная» премьера, с представлением группы зрителю и т. д., уже прошла. Я попал в Дом кино на очередной просмотр нового фильма. Но Александр Григорьевич Зархи все же вышел на сцену и сказал о картине несколько пояснительных слов.

– Мне сказали, что Анатолий Солоницын здесь, в зале. Но он человек скромный, поэтому и не вышел сюда, на сцену… Надо ли говорить, как наша группа обязана ему…

Анатолий сидел, сцепив пальцы и опустив голову. И вот в тот момент, когда должен был погаснуть свет, Анатолий вдруг резко встал – как будто в нем внезапно распрямилась стальная пружина.

– Дом кино! – высоко, почти фальцетом выкрикнул он, обращаясь не к случайным посетителям, а к профессиональным людям кино. – Если вы любите Достоевского так, как я… Если вы понимаете, кем он был и кто он есть для России, – глаза его неожиданно заблестели от слез, – и если вам когда-нибудь придется делать фильм о нем, – он выбросил руку вперед, показывая на экран, – постарайтесь это сделать лучше, чем сделали мы!

Он сел, дыша прерывисто, как после марафона.

– Толя, успокойся, ну что ты… Ну зачем ты вскочил?

Свет погас, по экрану пошли титры.

– Не знаю… Тяжело как-то… Я пойду… Буду ждать тебя там, внизу, – и он, согнувшись почти пополам, чтобы никому не мешать, направился к выходу.

Я хотел пойти следом, но стремление посмотреть картину пересилило.

Шел фильм, и мне казалось, что на белом полотне разыгрывается не столько судьба Федора Михайловича, сколько судьба брата, который, чтобы никто об этом не догадался, надел костюм прошлого века, отрастил усы и бороду и назвался писателем. В этом фильме, как ни в каком другом, Анатолий был самим собой – в чувствах, интонациях, жестах… Как будто ничего не играл.

Анну Григорьевну Сниткину в фильме сыграла актриса Евгения Симонова, лауреат Государственной премии СССР. Она рассказала:

«Я познакомилась с ним задолго до того счастливого момента, когда мы встретились на съемочной площадке. Нас подружил Александр Кайдановский, и в ту первую встречу, приглядываясь к Анатолию, поражаясь многим его человеческим качествам, я подумала: “Вот бы когда-нибудь сыграть вместе!” Потом он стал для меня дорогим человеком – таким же, как и мой учитель Катин-Ярцев. И вот, когда я приехала по приглашению Александра Григорьевича Зархи на съемочную площадку фильма о Достоевском, каково же было мое изумление, радость, счастье – я узнаю, что буду играть с Солоницыным и с Катиным-Ярцевым!

Кому неизвестно, что мало на земле рождалось таких женщин, как Анна Григорьевна, – способных на такое самопожертвование, такое служение, такое понимание своего мужа, своей и его судьбы…

Хорошо сказано у поэта: “…больше российской словесности так никогда не везло”. Действительно, трудно в мировой литературе найти такую жену у писателя, какой была Анна Григорьевна…

Я вглядывалась в черты Анатолия Солоницына, стараясь увидеть в нем то, что было присуще Достоевскому. И находила человеческое сходство, находила! Анатолий всю жизнь был неустроенным человеком в быту, да и не похож он был внешне на артиста.