Алексей Соколов – Исповедь изумленного палача (страница 3)
На галерее стоял улыбающийся подполковник Красный, который совсем недавно превратился в главного начальника всемогущей Конторы одного из самых крупных районов столицы. Он приветливо помахал рукой, приглашая подняться по боковой лестнице.
Как и его сын часом раньше, отец явно поразился мертвенной бледности моего лица.
Какое-то время мы обходились без слов. Подполковник усадил меня на стул, положив огромные руки мне на плечи, и уставился немигающими глазами-молниями.
Первым не выдержал я и, опустив глаза в пол, почти беззвучно произнес:
– Я убил человека.
Опять звенящая тишина, пододвинутый и выпитый залпом стакан воды.
– Это была самозащита, – вылетела заготовленная мною фраза.
Опять пауза. Я дожаривался, как ягненок на вертеле. А когда дожарился, выложил все с мельчайшими деталями. Драка, засада, погоня, расправа. В общем, все, кроме ключевого слова, которое тихо произнес Красный:
– Про кастет забыл.
Я встретился глазами с полковником, обозначив согласие. Потом вперился в пол и замолчал, плохо понимая смысл происходящего.
А происходило следующее. Красный вернулся за огромный письменный стол и сделал несколько телефонных звонков. Причем ухитрялся говорить так тихо и невнятно, что ни одного слова различить было нельзя, хотя сидел я совсем близко. Во время разговора зазвонил другой аппарат. Внимание полковника было абсолютным. Я перестал узнавать Красного в этом чужом, крайне сосредоточенном великане, ничуть не напоминавшем улыбчивого и приветливого отца моего друга.
Переговоры и звонки продолжались вечность. До тех пор, пока в кабинет без стука не вошел полноватый блондин с холодными глазами, пригвоздившими меня к стулу. Блондин начал еле слышно переговариваться с Красным. Потом, вероятно, придя к решению, оба уставились на меня.
Наступило время кратких инструкций. Из уст Красного они звучали как приказ, не предполагающий ни уточнений, ни тем более возражений.
После этой встречи у меня остался номер телефона. Обязательство связываться и встречаться раз в неделю с человеком по имени Владимир Александрович, говорить с ним обо всем на свете, в том числе о событиях, связанных с ночной расправой. Я и говорил – обо всем, даже о моем тайном даре. А Владимир Александрович, разумеется, это все заносил в папочку и докладывал кому следует.
Эти встречи и редкие свидания с Красным превратились в жизненный фон. Такой же обыденный, как школа, девочки и секция самбо.
В результате события кошмарной ночи перестали иметь ко мне прямое отношение: вроде было, но не со мной, а если и со мной, то где-то в параллельном мире. Позже стала известна милицейская квалификация смерти рыжего: висяк. А к моменту окончания школы и поступления в МГУ я вполне пришел в себя и научился со всем этим существовать.
Глеб Орлов: Африканские похождения
Моя дальнейшая жизнь сложилась совершенно удивительным образом.
Страшная ночь присутствовала всегда: либо в виде воспоминаний, обрывочных и неясных, либо как незаметный фон при восприятии людей и событий. Кроме этой ночи, вспоминать пережитое было занятием скорее приятным. К сорока годам беззаботно и весело были пройдены все стандартные этапы: детство, английская спецшкола, университет, аспирантура, защита диссертации и работа в ведущем геологическом институте Академии наук. Не говоря уже о счастливом браке с гуманитарной, сказочно красивой девушкой Катей арбатского происхождения из профессорской семьи.
На этом стандартная часть моей жизни заканчивалась. А нестандартная началась незаметно: с задания дирекции моего Института сопровождать белого профессора из Южной Сан-Верде в длительной поездке по СССР для перевода его лекций. Поездка породила неформально теплые отношения между гостем и сопровождающим. И вскоре меня пригласили читать лекции в университете столицы Южной Сан-Верде Витсбурге и других городах.
В самом конце восьмидесятых в управлении внешних сношений Академии наук Южная Сан-Верде считалась суперкапиталистической страной, требующей очень специальной процедуры оформления разрешения на выезд, которая сопровождалась встречами с неясными официальными лицами в здании Президиума Академии. Эти лица профессионально приветливо советовали хорошенько запомнить и отразить в отчете детали предстоящего визита: ведь страна такая интересная, со своеобразной историей, ее еще царская Россия поддерживала во время войны с Британией. Как выяснилось много позже, не обошлось и без одобрения одного из управлений Конторы, которую и представляли приветливые люди.
И вот я оказался в стране, которая еще вчера была для советских людей вне пределов досягаемости. Этим объяснялось не только мое возбуждение, но и необычно высокий статус визита. Отсюда – состояние нереальности, в котором я пребывал во время всего путешествия. Я смотрел на себя будто со стороны, а неведомые силы направляли мои движения в нужном этим силам направлении.
После месяца бесконечных докладов в актовых залах с флагами СССР, приемов на высшем уровне и обедов в непривычно шикарных ресторанах я почувствовал себя звездой. И стал подумывать о работе в принимающей меня компании как о единственном способе все это продлить.
Потом был контракт, полусекретно переданный в Москву с оказией. Переезд с семьей в Витсбург. И медовый месяц со всем, что встретилось в новой стране обитания: работой, связанной с профессиональным общением, полевыми выездами по всей стране и на международные конференции с докладами, утомительной светской жизнью с бесконечными гостями к нам и ответными визитами к моим многочисленным коллегам.
Жизнь казалась полем чудес с бессчетными ячейками, которые следовало заполнить удивительными обстоятельствами, событиями и впечатлениями. Так нашли свои ячейки двухэтажный дом и Toyota, предоставленные компанией. Частные звериные заповедники с ночными банкетами на открытом воздухе, вокруг огня или при свечах. Декольтированные дамы в бриллиантах и вышколенные негры в белых смокингах. Бутылка шампанского, распитая на южной оконечности Африки, в месте слияния Индийского и Атлантического океанов. Оперные ложи для специальных гостей. И многое-многое другое, о чем подчас неловко было говорить с московскими коллегами и друзьями, которые в неповторимые девяностые жили неблагополучно, а то и впроголодь.
Тут-то и произошло очередное судьбоносное событие: встреча с руководителем резидентуры в Южной Сан-Верде – Артемом Ивановичем Грохотом. Причем для нас с Катей все произошло совершенно случайно. А для генерала – в результате продуманной до секунды комбинации вызова нашей семьи в российское консульство, увенчавшегося знакомством с Грохотом и оказавшейся тут же его женой Маргаритой Генриховной. Поскольку всемогущий резидент и его жена включили максимальную степень дружественного воздействия, мы растаяли во все покрывающих потоках симпатии и доверия.
Последовали взаимные визиты, совместные походы в театр, выезды на природу и другие приятные события.
В сложившихся отношениях, разумеется, не находилось места для разговоров о Конторе. Но на очередных посиделках у Грохотов на посольской вилле генерал уединился со мной в кабинете и начал разговор, смысл которого стал понятен не сразу.
Начал Артем Иванович с комплимента моим профессиональным достижениям, которые успешно продолжили дело деда-академика и снискали очевидное международное признание. Ненароком упомянул свое личное знакомство с давно усопшим академиком – в связи с его многочисленными зарубежными поездками, польза которых для страны была несомненной. Так Артем Иванович положил начало деликатной демонстрации глубокой, всесторонней осведомленности о жизни моей и членов моей семьи.
Затем последовало неожиданное упоминание Льва Красного, имя которого было спусковым крючком для потока воспоминаний. Из успешного и самодовольного профессионала я мгновенно превратился в юнца с кастетом, стоящего на коленях перед только что забитым им насмерть бандитом.
Нам с Грохотом было понятно: имя Красного потянет за собой и все, что с ним связано. Без ненужных сопроводительных слов наступила кристальная ясность. Генерал увидел во мне понимание – о моей жизни известно не просто все, что было, но и все, что будет и должно случиться. Это понимание непостижимым образом принесло мне успокоение, важнейшей частью которого стало ощущение доверия к в общем-то малознакомому Артему Ивановичу.
По прошествии изрядного времени и череды событий я оценивал эту беседу с Грохотом как начало существования в микровселенной, вход в которую известен только нам двоим. А если есть собственная вселенная, значит, есть и понятный только внутри нее язык, где не сказанное так же важно, как сказанное.
Я еще не знал о магическом умении Грохота возводить Хрустальный дворец для тех, кого надо уберечь и защитить. А между делом использовать этот дворец и для собственной защиты. И уж, конечно, я не мог догадываться о том, что попаду в узкий круг обитателей этого дворца. Но доверие, однажды установившись, уже не исчезало.
А дальше общение стало непонятным образом приобретать многомерность. На поверхности были слова, за каждым из которых тянулась мощная корневая причинно-следственная система, понятная только двум собеседникам.