Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 58)
Нынче место его подвело, урожай был небогатый, но старик не расстроился. Добрал сыроежками и лисичками, а после и вовсе отвлекся на чернику - изрядно подсохшую на жаре, зато уродившуюся в избытке. Прикинул, что надо бы повторить через неделю, с прицелом на бруснику, без отвлечения на прочее. А скоро и клюква. Он постоял, щурясь на далекие болота. Затем перевел взгляд на часы и на компас: пора возвращаться.
Зиновий Павлович, будь он знаком со стариком, назвал бы это решением закрытием гештальта. Лесные скитания были для того больше грибов и рыбалки, с годами они сделались ритуалом. Старик навещал эти края много лет, принципиально не признавая иных. Он был человеком привычки. Случалось даже, что путешествие не приносило ему ожидаемого удовольствие и даже оказывалось в тягость - погода ли была виновата, хандра; все это не имело значения. Гештальт нуждался в завершении, без этого старик испытывал сильнейшее внутреннее неудобство.
Его караулили не первый день.
Наблюдатель исправно приезжал с утра пораньше и ждал, когда со станции удастся разглядеть одинокую фигуру, бредущую по грунтовой дороге. Он не боялся свидетелей, их было немного в этом диком захолустье. Оглянулся, оценил расстояние до площади: метров триста. Старик приближался. Наблюдатель укрылся в кустарнике и ждал, когда тот поравняется с ним. Едва это произошло, наблюдатель свистнул.
Путешественник приостановился, повернул голову. Наблюдатель выступил из-за дерева, сделал яростные глаза и поманил к себе.
Старик опешил.
- Что такое? Откуда?
Нахмурив кошачьи брови, он пошел на зов. Простые и понятные вопросы готовы были сорваться с его языка.
Наблюдатель приложил палец к губам: ни звука, после. Старик пожал плечами. В его глазах зажегся интерес. Он заподозрил было несчастье, но театрально-загадочный вид наблюдателя исключал горести и обещал неожиданности скорее приятные. Во всяком случае, увлекательные.
Наблюдатель сделал знак: сними поклажу. Старик, дивясь все больше, но покорно выдерживая режим молчания, избавился от спального мешка, однако некстати нацепил рюкзак, который до того держал за лямки в руке. Ему не воспрепятствовали - очевидно, эта малая ноша не могла помешать ознакомлению с тайной.
Наблюдатель чуть отступил в лес: шаг, другой, третий. Старик надвигался. Тот посторонился, вторично предупредил жестом расспросы и победоносно кивнул на что-то, находившееся на земле.
- Ничего не понимаю, - растерянно пробормотал старик.
Он подслеповато прищурился, склонился.
- Не вижу ничего...
Дед сказал сущую правду, смотреть было не на что. Все захватывающее разворачивалось за спиной. Леска взметнулась петлей, закрученной в согласии с практикой индийских душителей. Старик взмахнул руками, захотел встать, но сделать уже ничего не мог: он попался. Наблюдатель попятился, удерживая его на вытянутых руках. Рюкзак, отягощенный корзиной, притягивал к земле, и странник опрокинулся. Нападавший мгновенно сократил дистанцию, упал на колено и с силой развел концы удавки. Леска глубоко врезалась в морщинистое горло. Загорелое лицо посинело, глаза выпучились; старик захрипел, изо рта потекла слюна. Наблюдатель поморщился: жертва наложила в штаны.
Лес прыгал и раскачивался, он вовсе не кружился верхушками сосен, как показывают в кинематографических предсмертных панорамах. Деревья, небо, земля окутывались тьмой; птичье пение умалялось до комариного писка. Возможно, это пищало в мозгу что-то кровавое. Пальцы вгрызались в почву, под ногти забивалась хвоя. Ноги ритмично сгибались и разгибались, взрыхляя борозды. Разгоряченный наблюдатель дунул, отгоняя упавшую на взопревшее лицо паутину.
Когда старик умер, наблюдатель перевел дыхание, огляделся. Вокруг не было видно ни души. Он вышел на дорогу, та тоже оставалась пустынной. Он вернулся к покойному, ухватил за лямки рюкзака и оттащил метров на двадцать дальше, в заросли папоротника, где наскоро закидал чем попало. Полюбовавшись делом своих рук, наблюдатель уже совсем собрался уйти, но вспомнил о важном - ради чего, собственно говоря, все затевалось. Он рассмеялся, ударил себя по лбу, запустил руку в карман.
Там хранился предмет исключительного значения.
Наблюдателя отговаривали, даже недоумевали - к чему такие сложности, когда можно поступить проще. Тот усмехался и возражал, что его вариант намного надежнее. Любое дело должно выливаться в произведение искусства, иначе оно не стоит выеденного яйца. Его спросили, где он набрался таких идей, при его-то скучной профессии. Он процитировал поэта - насчет того, что идеи витают в воздухе. На него махнули рукой, но все же заметили, что чем хитроумнее замысел, чем больше в нем участвует людей, тем легче спалиться. Наблюдатель посоветовал не лезть не в свое дело.
Он был увлекающийся человек.
Он вынул предмет, завернутый в тряпицу и упакованный в небольшой пластиковый пакет. Обработка ногтей покойника и прочие мелочи не затянулись надолго. Минутой позже наблюдатель облегченно вздохнул. Его личный гештальт завершился. Одна петля затянулась на горле - и скоро сойдется следующая: в переносном смысле, но может быть, и в буквальном.
...Ретроспектива оборвалась.
Снайпер провел рукой по лицу и осторожно вышел из подъезда. У него еще было много дел.
Глава 11
Греммо поежился:
- Страшнее пули эта баба...
- Прижмитесь к стене, - велел Зимородов. - И двигайтесь по периметру дома приставными шагами. Я не согласен скрываться в подвале, мне хочется уйти как можно дальше от этого места. По нам стреляли, а вы навострили лыжи в самый капкан.
- Чудак человек, да куда же мы пойдем? - Ювелир тем не менее вжался в стену, как было сказано. - Можно где-то пересидеть, но потом все равно придется возвращаться домой.
- Боюсь, что лучше на эшафот. У Каппы Тихоновны семь пятниц на неделе. То звать полицию, то не звать...
- Значит, так тому и быть! Не вы ли стремились обратиться к властям?
- Я? Вы совсем свихнулись, Ефим. Вот какие выверты устраивает человеческая память! Это вам не терпелось, а я от них навидался, - завел старую песню Зиновий Павлович.
- Да полно вам. Подумаешь, замели на пару часов.
Зимородов долго и пристально смотрел на ювелира, который вел себя непозволительно дерзко.
- Я привлек вас в качестве умного мозга, - продолжил тот. - А вы уклоняетесь от решения проблемы. Бежите от трудностей.
Зиновий Павлович отклеился от стены и заглянул Ефиму в глаза. Там кривлялось сумасшествие. Ювелир был смертельно, бесповоротно напуган, и только Бог знал, какие внутренние силы пришли в движение, позволяя Греммо и дальше нести несусветный вздор.
Скоро тонкая перегородка рухнет, границы исчезнут - и хлынет неистовство. Доктор погладил свою повязку: у него снова разболелась голова.
- Поймите, Ефим, - Зимородов попытался прийти в соответствие с навязанным образом. -Мы ведем себя подозрительно, привлекаем внимание. По соседству с нами - два трупа. Скоро объявят перехват, антитеррор или что там у них. Район оцепят. Нам надо выбраться отсюда хотя бы на время. У вас есть деньги? Пойдемте в какое-нибудь кафе.
Греммо нервно облизывался.
- В кафе? Зачем?
- Посидим там пару часов. Вы захотели моего мозга - пусть он поработает. Нас прервали, у меня остались вопросы. Что-то во всей этой вашей истории мне крайне не нравится.
- Что-то? - саркастически повторил Греммо. Ирония лишила его остатков самообладания, и он вдруг закрыл лицо руками. - Господи, - послышалось сквозь пальцы. - Господи, господи...
Из окна первого этажа вдруг полилась бардовская песня.
"Мы с тобой теперь уже не те! И нас опасности не балуют!..."
Оба вздрогнули, запрокинули головы. Бодрый предпенсионный текст будоражил кровь.
"В нашей шхуне сделали кафе, на тумбу пушку исковеркали, растрачен порох фейерверками, на катафалк пошел лафет..."
Зимородов подался к Греммо, навис:
- Слышите, что вам поют?
"Море ждет, но мы уже не там! Такую жизнь пошлем мы к лешему..."
Они как будто поменялись местами. В докторе внезапно пробудилась бесшабашная романтика - не связанная, впрочем, с пропавшими парикмахершами. Греммо стоял и впитывал энтузиазм.
"Мы с тобой пройдем по кабакам, команду старую разыщем мы..."
Ювелир приосанился.
- Выпрямляйтесь, Ефим! Пойдемте, соберемся с мыслями и покажем этим сволочам! Рановато они нас хоронят!
"Давай, командуй, капитан!..."
В напарниках вострубила юность. Мир предстал ошеломляюще молодым и зеленым, лето напомнило о себе целиком и сразу. Неизвестные мерзавцы, превратившие их жизнь в ад, мгновенно уменьшились до насекомых. Кулаки стиснулись, зубы сжались, на щеках заиграли желваки.
- Нам еще рановато в тираж, - упивался доктор.
Вероятно, то был шок - вернее, его последствия, выразившиеся в неадекватной эйфории.
- Да, - кивнул Греммо. - Пройдем по кабакам. Какие-то деньги у меня с собой есть.
- Мы зададим им жару, Ефим, - поддакнул Зиновий Павлович. - Настало время ответить!
Оба пока не представляли себе, кому отвечать, но это обстоятельство не выглядело серьезной помехой. Ювелир и доктор двинулись вкруг здания. Со стороны это выглядело довольно потешно, хотя в округе хватало городских сумасшедших, а потому они не привлекли особого внимания. Греммо воровато оглядывался, невольно воображая себя героем приключенческого фильма - вероятно, детского. Зиновий Павлович передвигался на цыпочках, хотя в этом не было большого смысла. Песня удалялась, словно махала им вслед с перрона, и казалась удачным аккомпанементом.