Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 60)
Высказав эту мысль, Зиновий Павлович вдруг замолчал. Челюсть у него отвисла. Греммо напрягся. Он, несмотря на громкие заявления, в глубине достаточно разочаровался в докторе, чтобы не ждать откровений, но тот, похоже, восстановил способность к анализу и синтезу.
Зимородов щелкнул пальцами.
- Аппарат, - сказал он. - Помните? У вашей парикмахерши под столом. Наркозный аппарат. Севорановый. Если представить, что это он и шумел, то многое объясняется.
- Ничего не объясняется, - возразил ювелир. - Все только хуже. С какой стати Жуле усыплять меня наркозным аппаратом и резать ухо? Это бред, - уверенно заявил Греммо.
- Бред - наркозный аппарат под столом у парикмахерши-лимитчицы, которая сначала нервничает, а потом подозрительно исчезает.
- Но тогда...
- Стойте, - перебил его доктор. - Помолчите минуту. Сейчас все сложится, Ефим.
Но сам он не был в этом уверен.
В кафе вошли молодые люди; двое носили белые футболки в обтяжку, третий прибыл голым по пояс. Напарники съежились, посверкивая взглядами исподлобья и готовые дать посильные отпор. Вошедшие не проявили к ним ни малейшего интереса, потребовали сигарет. Тень за прилавком сгустилась в небритого кавказца, засуетилась. Зиновий Павлович и Греммо перевели дух.
- Вспомните, не случалось с вами еще чего странного в последнее время. Вы жаловались, что постоянно рискуете ушибиться, порезаться...
- Вы же считаете, я сам подсознательно нарываюсь.
- Я выстраиваю гипотезы. Это не догмы.
Греммо посмотрел в потолок - черный, выкрашенный под копоть.
- Ничего особенного я не припоминаю. Всякая глупая мелочь, но такое бывает, наверно, у всех... Кто-то ошибся номером. Другой позвонил в дверь и пропал. Нет, не припомню.
- А вам кто-то звонил?
Ювелир усмехнулся:
- На прошлой неделе стучалась медсестра из поликлиники. У них, говорила, диспансеризация, она пришла взять у меня кровь на анализ. Из вены. Я ее не впустил.
Зиновий Павлович прищурился.
- На прошлой неделе? Еще до салона красоты?
- Точно так. Открываю - стоит, светленькая такая, глаза наглые. Идите к черту, сказал я ей. Надо же, какие заботливые. Я никакой не старик, чтобы меня посещать по собственному почину.
- Это никак не связано с медицинским ведомством вашего брата?
- Да бросьте, - отмахнулся Греммо и отпил из бокала. - Нашли радетелей.
Молодые люди расплатились и вышли. Кавказец вновь растворился в полутьме. По экрану телевизора ездила взад и вперед землеройная машина.
- Это небылицы, Ефим, - негромко и вкрадчиво произнес Зиновий Павлович. - Сказки. Диспансеризация, даже если она вдруг проводится, не включает в себя активное посещение людей на дому с забором крови. Если, конечно, вы не состоите в поликлинике на особом учете с чем-нибудь нехорошим. Это же не так?
- Не так, - кивнул ювелир.
- Значит, эту вашу медсестру никто не присылал. Из вены, вы говорите? Абсурд.
- И что из этого следует? - Голова у Греммо пошла кругом.
Зимородов задержался взглядом на телевизоре, где дорожная техника сменилась озабоченной дикторшей. Он прислушался и разобрал: "...двойное убийство... оккультист Тероганесов и его помощница... отказываются от комментариев... мы вернемся к этой теме в следующем выпуске, сейчас на место выехали наши корреспонденты..." По ходу речи изображение дикторши чередовалось с картой местности, по которой, если бы не кривой алый кружок, доктор ни за что не признал бы Мастерской Свами.
Греммо прислушивался тоже и выглядел равнодушным, но заблуждаться на этот счет не следовало, ибо встречается ступор, при котором человек действует спокойно и ровно, но как бы в полусне. Он может сорваться в любой момент.
- Который час? - спросил Зиновий Павлович вместо ответа.
- Половина четвертого...
Доктор прикинул в уме.
- Поликлиника, должно быть, уже закрыта, если вообще сегодня работала. Но попытаться стоит. Сейчас, Ефим, мы с вами допьем эту отраву и пойдем наводить справки.
- Я готов, - смиренно ответил ювелир. - Командуйте, доктор. Только не худо бы объясниться.
- А вы не замечаете? До сих пор в вашей истории фигурировала парикмахерша, которая погрузила вас в сон, порезала ухо и пропала. Теперь обозначилась новая личность -мифическая медсестра, тоже возжелавшая вашей крови. Что из этого следует?
- Что? - эхом откликнулся тот.
- То, что наша с вами изначальная посылка была в корне неверной, Ефим. К моему великому сожалению. Дело обстоит намного хуже, чем вам казалось. Парикмахерша исчезла, но проблема не в этом. Она в том, что охотились не на нее - я начинаю думать, что охотятся за вами.
Часть третья
Столкновение интересов
Регистраторша, безвылазно просидевшая за стеклом несколько часов, решила размяться в самый неподходящий момент. Посетителей не было. Десять минут назад нарисовался какой-то тип, купил в автомате бахилы, но проследовал мимо нее, с видом целеустремленным и перемещаясь поспешно. Она не успела его рассмотреть. Тип явно знал, куда ему нужно. Регистраторша поскучала еще немного, пока не почувствовала, что терпение на исходе. Ей захотелось покурить на крыльце. Она и курила-то редко, что в свете дальнейшего было особенно досадно.
Регистраторша вышла из клетки. Скоро домой. Она оглянулась на шум: в дверях стоял тот самый, что прошмыгнул. Ступени позади него вели на второй этаж, вдруг показавшийся регистраторше недосягаемым.
- Мне нужен адрес и телефон, - человек изложил просьбу как будто в задумчивости, чуть растягивая слова. Глаза у него плавали, ни на чем не застревая.
Из лаконичного пояснения регистраторша поняла, о ком речь.
Мысль об отказе почему-то не пришла ей в голову. Она послушно вернулась в свой закуток, и человек вошел следом. Она старалась не смотреть на тесак в его руке.
"Это сумасшедший, - повторяла про себя регистраторша. - Просто псих. Не надо с ним спорить - и все". Она вспомнила его, он уже приходил пару раз. Она даже видела его вместе с той, которую он разыскивал. У Веры был выходной, как у всех нормальных людей в субботние дни.
Регистраторша аккуратно записала испрошенное. Пальцы слегка дрожали, но она старалась выводить ровно, понятно и даже красиво. Под нажимом необходимости мифы о неразборчивом почерке медиков уступили место сиюминутной реальности.
Гость взял бумажку, сунул в карман, замахнулся. Он немного промазал, и лезвие пошло косо, разрубив плечевой сустав. Регистраторша издала стон, на большее ее не хватило, но нападавший знал, что внутренние резервы вот-вот подключатся. Его взгляд стал сосредоточенным, брови нахмурились. Второй удар пришелся точно в висок. Ухо располовинилось, и тесак глубоко засел в кости, но мужчина выдернул его без особого труда. Всем своим телом он извивался, чрезвычайно ловко уворачиваясь от кровавых фонтанов, и продолжал бить, пока голова регистраторши не превратилась в гуляш.
Когда это в итоге произошло, мужчина вытер тесак о халат покойницы и спрятал в пластиковый пакет с рекламой французского парфюмерного магазина. Он покинул поликлинику, на четверть часа разминувшись с Греммо и Зиновием Павловичем.
Те же, приближаясь к зданию, напряженно спорили.
- Почему я, зачем я? - бормотал Греммо. - С какой радости?
- Вам виднее. Вы ювелир, работаете с ценностями, располагаете средствами.
- Полно вам! Средства мои не такие серьезные, чтобы резать уши... не говоря уже о людях. Что до ценностей, то я их не держу помногу... работаю все больше с ерундой, никаких карбункулов и лунных камней.
- А краденое? Может быть, вы связались с криминалом?
- Если и связывался, то ничего об этом не знаю. И никаких претензий ко мне с его стороны не может быть.
- Вы уверены?
- Я больше ни в чем не уверен. Но ваши домыслы смешны.
- Даже так? Давайте посмеемся, самое время. Обещаю мощный оздоравливающий эффект.
Зимородов на секунду остановился, состроил страдальческое лицо. Духота донимала его, голова работала с перебоями. Греммо потянул его с места:
- Идемте! Сами сказали, что скоро закроется.
Доктор вздохнул и повиновался.
Поликлиника стояла фасадом к проспекту и не подавала признаков жизни. Зиновий Павлович приложил ладонь к чреву: там засосало, как будто разом проснулись все мыслимые глисты, числом в миллион.
- Что-то похожее мы уже нынче видели...
Ювелир уже входил внутрь, излучая решимость. Зимородов, последовав за ним, влетел ему в спину. Тот стоял и смотрел на окровавленные бахилы, напоминавшие сброшенные в спешке лапти. Тошно пахло сырым мясом. Колени у Зимородова ослабели. Ювелир подкрался к окошечку и уморительно вставил лицо в проем, как если бы хотел развеселить грудного младенца. Он так и остался стоять, словно застрял. Зиновий Павлович уже знал, что ждет его там, в глубинах регистратуры. Однако он умирающим голосом спросил:
- Что там, Ефим?
- Мясорубка, - отозвался Греммо и повернулся к доктору, весь белый, как будто его собственная кровь вся притянулась к побоищу по закону сродства.
Собравшись с последними силами, Зиновий Павлович подцепил носком дверь и прокрался за стекло. Кто, если не он? Зимородов считал себя привычным к смерти. Студенты-медики упражняются на трупах, это основа основ во все времена. Зиновий Павлович учился еще при советской власти, которая умудрялась делать дефицитом все, но только не трупы. В анатомичке стоял огромный кубический чан, или ванна. Мутный раствор формалина скрывал содержимое. Будущие медики подходили по очереди, запускали руку по локоть, вылавливали так называемый органокомплекс - свободно плавающую объективную реальность. Печень, кишечник, желудок, еще не разделенные и выдранные целиком, требуха, потроха. Они никогда не заканчивались, хватало на всех. Целые группы вынимали их, словно кроликов из шляпы волшебника. Чьи это были органы - не имело значения. Врач должен уметь вырабатывать вокруг себя защитное поле, это необходимое условие для работы с болезнью и смертью. В анатомическом музее стояли банки с заспиртованными органами. Кисти, стопы, уши, носы. Зиновию Павловичу врезалась в память лысая голова -да все ее запоминали, эту голову. Она негласно считалась достопримечательностью кунсткамеры. Остановившийся пустой взгляд. В левой щеке был вырезан квадрат - для демонстрации мышц. Поговаривали, что это пленный немец, которого пустили на службу науке. Может быть, голова была и немецкая, но прочие тела, которые потрошили изо дня в день, давно утратившие человеческий облик после обработки, никак не годились на роль оккупантов полувековой давности.