Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 34)

- У тебя чопик в горле, - сообщает ему Наташа, не просыпаясь.

Тот всхрапывает, мутно вскидывается: что?

- Чопик у тебя, - терпеливо повторяет она.

Но он уже спит.

Свет погашен, неподвижные силуэты сливаются в черное лекало. Оно, в свою очередь, врастает в темноту. Если выключить звук, то похоже на трупы, скончавшиеся полвека назад за карточной игрой. Ни тень не пробегает по лунному потолку, ни луч. На соседней планете время от времени взлаивают псы, свистит тепловоз, шуршат колеса, потом шелестит дождь. Оконные стекла покрываются пузырьками. Одинокий дворовый клен растет бесшумно. В далеком сквере омывается одинокий мертвый Сыч.

Потом вообще все стихает.

А дальше медленно оживает. Светлеет, и храп на свету почему-то громче. Никто уже не скажет, что покойники - скорее, заговорщики или сектанты, изнемогшие от бдения. Таня просыпается первой, протирает глаза. Очумело глядит на гостей. Затем, как подобает хозяйке, идет ставить чайник. Пока тот греется, Таня заходит в туалет, потом в ванную. Она крупна, массивна, и от того представляется решительнее, чем на деле. Она таран. Хотя, возможно, она и впрямь созрела для некоего действия. Ей легче. Она дома. Таня моется, спрыскивается, расчесывается. Берет чайник и возвращается в гостиную, а там уже все до единого бодрствуют и очумело делятся снами.

Которые суть сказка, обещанная Сычом, и вот ее восстанавливают по обрывкам.

В ней повествуется о собирательном государстве, где выбор правителя осуществляет неуловимое, полумистическое крылатое существо, определенное жителями как Ангелоптерикс.

- А не Архангел? - сомневается Лида. Она боится понизить это создание в чине.

Хозяйка разливает чай.

- Нет, - возражает Наташа. - Я четко разобрала. Ангелоптерикс.

- Археоптерикс, - бурчит Шурик, однако не смеет идти против большинства. Ему обидно. Он не эрудит, но в детстве увлекался доисторическими ящерами.

...В традициях сонного царства имелось правило единожды в пять лет собираться на главной площади при ратуше и ждать подлета волшебного вестника. Никто не помнил, откуда оно пошло. Корни истории терялись в седой старине. И вот в небесах прочерчивался след, сопоставимый в современности с пышным шлейфом, влекущимся за реактивного двигателя...

- Странная сказка, - замечает Андрей. - Не для малышей. Хотелось бы знать, где ее подцепят наши отпрыски.

Лида всплескивает руками.

- Не было там шлейфа, - витийствует она, подобная черной и тощей смерти. - Летел помет! Помет! Смрадный след, перечеркнувший лазурь!

...Дальше с неба слетало перо. Тот, на кого оно приземлялось, становился правителем. Выбор, сделанный Ангелоптериксом, никогда не оспаривался, и если в государстве даже случались мятежи, то самые мелкие и бестолковые. Но вот однажды перо упокоилось на государе, после которого оно больше не падало уже ни на кого. Каждые пять лет повторялось одно: выползал этот господин и в благостном ожидании якобы томился, готовый повиноваться поворотам судьбы. Состав толпы вокруг него со временем полностью переменился. В конечном счете на площадь стало выходить лишь войско с правителем в центре, а прочий люд ограничивался окружностью, да еще балконами. В народе размножились слухи. Поговаривали, что настоящего Ангелоптерикса давным-давно сбили и заменили дрессированной птицей. Другие считали, что Ангелоптерикс томится в клетке, а третьи утверждали, будто он, если и прилетал когда-то, больше не явится, ибо плюнул на все и скрылся за тридевять земель. Так или иначе, а нашелся смельчак, который засел в очередной торжественный день на крыше и при виде пикирующего пера пустил в безоблачное небо каленую стрелу. И наземь рухнул неразличимый снизу начальник стражи, не сильно даже переодетый в птицу и колесивший меж звезд на небесном велосипеде...

Пересказ этой части берет на себя именно Лида, очи которой лучатся от сладкого самоистязания в предвидении Антихриста. Ей и хочется его прибытия, и радостно  посрамить царедворца-оборотня.

- Там был не велосипед, а что-то другое, - устало вмешивается Евгений. - Дай-ка я доскажу.

Но мог бы и кто угодно. При расхождении в мелочах прародители соглашаются в главном: правитель был низложен, его кощунник-прислужник заточен в темницу, а население назначило себе переходных господ и целый год маялось, пока опять не наступил важный день. Площадь собрала рекордное число желающих. Пришел и опальный государь, которого подчеркнуто пригласили по соображениям равенства. Его оттеснили на самый край. Он смирно стоял там на общих основаниях. И вот в недосягаемой вышине чиркнула звездочка. На площади враз загалдели и стали наперебой говорить друг другу, что вот же он, настоящий Ангелоптерикс, и как они могли перепутать, и как не узнать, и кто повредил им зрение, и в летописях записана истинная картина его появления, а сами граждане не понимают, как так вышло, что они вдруг пренебрегли старинным кодексом назиданий. Потом воцарилась гробовая тишина: замелькало подлинное перо. Оно легло на чело недавно свергнутому правителю и даже немного прилипло.

- Страшная, страшная сказка, - шепчет Лидия драматически, без малого завывает.

Андрей и Евгений многозначительно переглядываются.

А Таня ставит чашку и подводит под происходящим черту, прибегая к выражениям лаконичным и временами резким.

9

Противостояние предсказуемо, приглашает к непопулярным действиям ради здравого смысла; оно описано не раз и не два, избито до боли в зубах - Евгений так и мучается, хотя притерпелся. Татьяна довольно грубо намекает, что эти действия не настолько уж неприятны.

- Это судьба, судьба, - кивает Лида. Она уже не против и даже за.

- Нормальный парень, - вторит ей танкист. - Голова на плечах есть, упрямый, хочет порядка.

- У него, считай, одна голова и есть! - взрывается Евгений. - Ну, прослезиться! Как он там выразился - огораживание? Прагматический историзм? Знакомое дело!

- Пернуть не даст никому, - подхватывает Андрей. - А потом сгниет, и все лопнет.

Таня, пунцовая от негодования, старается говорить ровно и забивает сваи:

- Нет, мы не дадим ему сгнить. Мы создадим ему хорошие условия. Мы еще, может быть, успеем его увидеть и научить.

- Что-то он нас не припоминает живьем!

- Если мы подправим, как он просит, то бабушка надвое сказала...

- Просит? Это он-то просит? Бабушка? А кто ею станет, ты не забыла?

- Это веление звезд, - каркает Лида.

...И так далее, проторенной дорожкой и унавоженной колеей, в духе привычного поиска путей, горизонтов и вех. Коллектив разламывается натрое, так что стяжатели примыкают к субпассионариям. Таня встает и рубит ладонью воздух, сокращая первоначальное выступление до нескольких фраз. Потом идет к шкафу, роется в ящике и вынимает два мотка веревок. Покачивая ими со значением, она осведомляет Евгения и Андрея в свой готовности к буквальной их вязке. Наташа раздвигает еще не ноги, но уже границы возможного. Она предусматривает вероятность саботажа и обещает бороться с мужеской вялостью путем перетягивания стеблей. Шурик неловко фыркает и хмыкает, краснеет и глуповато улыбается. Он уже сидит рядом с Лидой. Лида гордо вздергивает голову, не глядя на суженого; она понимает предстоящее не то как подвиг, не то как жертву - а может быть, умное делание. Хотя не против и безумного, то есть юродивого. Евгений молча таращится на Таню, не в силах поверить, что смог бы некогда в будущем сойтись с ней без всякого вмешательства Сыча. Сметанный соус, правда, воспламенял в нем иное, и память об этом еще сохранилась. Е1о у Евгения есть серьезные основания воспротивиться, и он их покамест не огласил.

- Нам надо подумать, - обращается он к Андрею. - Ну-ка, выйдем, поговорим.

Андрея тем временем едва не выташнивает от Наташи. Он тоже не понимает грядущих хитросплетений, благодаря которым их союз перестал бы казаться бредом.

- Идите, - сердито бросает Таня. - Остыньте. Может, мозги заработают.

Танкист подтягивает к себе баночку с крабом и начинает уписывать. Лида ломает пальцы. Она не признается, но ей отчаянно хочется соединиться с военным. Ее эзотеричность - пусть искренняя, однако во многом выпестованная в пику приземленной Наташе - оказывается ломкой позолотой поверх застарелого голода. Шурик же начинает вести себя в манере не офицера, но сметливого солдата. Он готов соединиться с кем угодно, пока дают, и не переть против рожна.

Андрей порывается еще что-то сказать, и Евгений силком увлекает его в ванную.

Там Евгений присаживается на край допотопной емкости с битой эмалью. Пускает воду. Всклокоченный Андрей засовывает руки в карманы и смотрит исподлобья. Он разбушевался. От недавней готовности договариваться с судьбой не осталось следа. Ему не нравится не столько даже правнук, сколько назначенная пара. Доктор подозревает, что в будущем плохи его дела, если он вдруг согласится на домовитую тумбочку. Может быть, ему покажется счастьем угодить в оборот и жить под пятой и в клещах.

- Ты ведь доктор, - начинает Евгений.

Андрей кивает.

- Не венеролог?

- Ортопед. А что стряслось? Какие-то опасения?

- Если бы опасения, - кривится Евгений в горькой улыбке. - Уже лечусь. Еще не вылечился.

- Триппер? - укоризненно хмурится тот.

- Да нет, похуже.

Андрей становится серьезным.