Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 26)
- А от ваших колов, дорогие товарищи, мне только спать неудобно: не могу на спине, разве что - на правом боку, - сказала она, подбоченясь. Перекрестилась, сняла с гвоздя вязанку чеснока и захрустела цельной головкой.
Коровин тоже подбоченился.
- Удавим, - сказал он. - Удавим, пока не расскажет.
- Расскажу, - подхватила Ангелина. - Прочтете по разводам мочи, извергнутой по удавлении? Вам дать веревку? У меня не то, что у вас, мужиков безруких: все разложено по местам - полюбуйтесь, какие полочки, какие плинтуса! Обратите внимание на бра и подлинник Айвазовского.
Она распахнула дверь в кладовую. Соседская дверь распахнулась синхронно: высунулся любопытствующий тюрбан; следом за ним заскрипели новые двери - все полнились ожиданиями, все надеялись, не имея, однако, отраженные, никаких конкретных претензий.
- Посмотрите: вот перфоратор, вот дрель, вот два мешка алебастра, - Ангелина проводила экскурсию в духе случайного, но возбуждающегося при виде экспонатов экскурсовода. - Одна, без мужика, живу, потому что на хер вы мне?
Ножка во рту отбивала ритм. Она подросла и тянулась прорасти выше, в мозговое вещество, дабы соединиться с панамой в изнеженную грибообразность. Туфелька, снятая перед чисткой зубов, по-прежнему лежала в стакане с дистиллированной водой, напоминая мертвую золотую рыбку.
- Но где же ваши дети? Здесь? Здесь? - Ангелина отпирала шкафы, знакомила гостей с подсобными помещениями, возводила к антресолям.
- Вот она, веревка! - заорал Шмаков, обнаружив подходящий моток.
Коровин и Блюм, не говоря ни слова, схватили Ангелину под локти, завели их за спину и скрутили - чем? носовыми платками? брючными ремнями? Чем еще домовит и запаслив мужчина-мачо, отмирающий шовинист? Платками и ремнями; веревку же припасли для дела.
- Люстру пощадите, - попросила Ангелина, не оказывая особенного сопротивления.
Коровин взгромоздился на стул и, пачкаясь побелкой, снял люстру, обнажив крюк.
- Вот, молодец, - похвалила Ангелина, делясь на трое и становясь подобием трех, угадывая в них желание расправы и казни над чем-то, что не имело ни названия, ни смысла, а было только минутной прихотью, игрой настроения. Догадливый Шмаков принес недоизрасходованное Мзиловым мыло.
Коровин посмотрел на Ангелину с отвращением:
- Это как же надо захотеть пельменей, чтобы ее трахнуть? - задал он себе вопрос.
Когда Ангелину повесили, веревка под ее весом вырвала крюк, и та сидела вся в мелу, разметав мешотчатые ноги, чихая, кашляя и держась за горло. Странгуляционная борозда, не успев прорезаться, затягивалась на глазах.
Тогда и обозначился четвертый, примкнувший к первым трем, но прокравшийся незамеченным, пользуясь силой и ростом идущих вместе и спереди. Ангелине он уже угадывался; она почти не сомневалась, что этот мститель, голый король, министр без портфеля, не замедлит принять участие в происходящем.
- Все не так, друзья, - заявил доктор Мзилов, обращаясь к оплошавшим богатырям-дознавателям. - Дочек ваших вам не вернуть, - богатыри повалились кто куда, рыча от горя, - нет, не вернуть, но я знаю верное средство для наказания.
Сверкая лысиной, пригибаясь, он шел к Ангелине, скрывая за спиной какой-то предмет.
Ангелина прыгнула на постель ничком и забилась в самую пристеночную щель; боявшаяся боли, она, как всякое, пусть и не до конца, живое существо, приготовилось защититься подручными средствами - подушками, одеялами, полотенцами: короче говоря, бесполезными против Мзилова вещами.
Уже не будучи в зеленом врачебном берете, доктор Мзилов показал Ангелине клещи.
- Не трогайте! - закричала она, и слезы потекли из ее глаз, как будто из ничего. - Не прикасайтесь ко мне.
- Валите ее и держите, - распорядился доктор Мзилов, не живший и не будущий жить с женой прежней жизнью. - К тебе, собака, явилась отрубленная голова короля Карла. Этой голове не дали последнего слова. Ты - генетическое недоразумение, умеющее рожать. Ты хотела отрубить нам головы? Но я в этом деле больший специалист; в студенческие годы мне довелось декапитировать множество жаб - знаете, в какую они, обезглавленные, вытягиваются стойку? Как состоявшиеся висельники? Какой у них наступает неконтролируемай оргазм?
Навалившись на Ангелину и уподобившись серебряной царевне-лягушке, которую та некогда переселила на свой безымянный - как и все прочее - палец, доктор Мзилов разомкнул Ангелине ее земноводный рот и впился клещами в пупырчатую ляжку; из-под клещей прыснула кровавая роса; "Мы вырвем с корнем, - успокоил доктор Мзилов, - с лункой, то есть - с тазобедренным суставом и его впадиной".
- И кости таза выдрал бы, с двурогой маткой, - пропыхтел он, имея в виду пещерные челюсти Ангелины. - Ну вот, дело и сделано. И никакого лидокаина.
Заметив туфельку, он взял ее себе в карман:
- Поставлю какой-нибудь особенной жабе на льготных условиях. Накрою самую гниль.
Глава 9
Поздним осенним вечером Ангелина, давно расставшаяся с платком у рта, но все в тех же штанах и при неизменном рюкзачке, сидела на новеньких качелях, что недавно установили во дворе дома, где жили Мзиловы - жили по-разному, непохожими жизнями, но вместе, сближаясь медленно и медленно же вспоминая ногу - выдернутую и съеденную мелкими червями, пока не подоспел крупный. Ангелина сосала мороженое, разглядывая детей, сражавшихся в дешевый резиновый мячик. Ангелина думала о Мзилове и пробовала на вкус жалость к Мзилову, завернутую в двойное эскимо "Дуэт".
Она думала: "мне жалко лысого дядечку. Мне хочется выслушать и пожалеть какого-нибудь лысого дядечку".
Еще в ее сценическом сознании проносились образы известных трюкачей, легендарных и реально существовавших: мастер трапеции Тибул Баталов, Суок, кукла наследника Тутти и сам Тутти рядышком; маэстро Гудини, Альфред Борден, летающий Копперфилд и некий анонимный, но осмотрительный шпагоглотатель - все они до единого врывались двадцать пятыми кадрами в брешь, зиявшую в обыкновенном восприятии; там, где гремели восторженные аплодисменты, те уже сыто улыбались в усы и помаду, усваивая кровь, которую высосали воровским укусом иллюзиона, известным как ловкость рук - то есть обманом, внедрившимся в готовое и желающее принять его, отдаться ему, вместить его, отверстие. Подобием реальности, отражением и выполнением желаний - так и она, претерпевая еретические метаморфозы от пушистой лягушки до понятливой, владеющей инструментами, обезьяны, и далее - до человека, артиста, высшей его формы, управителя артистов, шла к себе вывернутым крошкой-цахесом, цахесом наоборот, заблудившись в тумане из серого и мертвого, несуществующего молока, которым от матери не насытилась до того, что теперь и сама, случалось, бывала богата им.
Пустота умножилась; рядом, на те же скрипучие и крылатые качели плюхнулся лысоватый дядечка, мужичок, изрядно выпивший. Падал снег, зажигались окна. "Богородица? - строго обратилась Ангелина к сущности, которая, по ее разумению, раскидывала снежный покров. - А я - Ангелина. Хочешь, помашу крыльями?"
Лысый дядечка, успевший где-то потерять шапку, привалился; Ангелина, не отрываясь, смотрела на горящие окна Мзиловых, одновременно перенимая лик дядечки и с отвращением впитывая дух, от него исходивший.
- Тебе ведь худо, Мзилов? - Ангелина с надеждой и сухо погладила мужичка по лысине. Тот, никакой не Мзилов, согласно застонал, засопел, притискиваясь ближе. - Тебе ведь худо, - ответила за него Ангелина теми же словами, прощупывая языком обманную, варварскую брешь, где только недавно жила живая стеблевая, но стволовая, нога. - Тебя обманули?
Мужчина - "дядечка" или "дяденька", так назвала его для себя Ангелина, печально кивнул.
- Тебе посулили, да не сделали? У тебя отняли? Ты лишился?
Дяденька утвердился на коленях Ангелины, и та, полная жалости к лишениям вообще и ног в частности, все гладила и гладила его провонявшую соляркой лысину.
- Ведь ты их, дяденька, ненавидишь? - продолжала жалеть Ангелина.
Тот насел и сграбастал Ангелину там, где под брючным ремнем сходились ее молочно-кисельные груди.
- Пошли со мной, - захрипел дяденька, обращаясь не то к качелям, не то к навеки застопоренной ржавой карусели, не то к Ангелине.
- Конечно, мы пойдем к тебе, - утешила его Ангелина и, крякнув, усадила на качелях прямо. - К тебе - это куда? В подвал? В гараж? На квартиру?
- В гараж, - удивленно ответил дяденька. - Там будет тепло. Я сделаю тебе такую печку... настоящую баню...
Снег продолжался.
- Не сомневаюсь, - отозвалась Ангелина. - А водка у тебя есть?
Дяденька затрепетал от смертельного оскорбления.
- Пойдем, - Ангелина распахнула куртку и приняла в нее дяденьку. - Пойдем.
- Ты, что ли, бомжуешь? - спросил мужичок.
- Ясный перец, нет, но вроде того, - на сей раз смех у Ангелины вышел серебристый, заливистый, словно с краденого перстня. - Ошибаешься, милый. Просто я иду с тобой. Тебе этого мало?
Дяденька, неделикатно качнув качели, порывисто встал и дернул Ангелину за руку.
- Ты же сестра моя пропавшая, - обомлел он, глядя в озера ее глаз.
- Сестра, - Ангелина не стала спорить. - Пойдем. Ненавидишь их, небось? - она кивнула на пятиэтажку, горевшую огнем Мзиловых.
Дяденька согнулся и сам ударил себя под дых.
- Кому бы другому - не сознался, - рек он с готовностью. - Но вот тебе, потому что сестра ты моя потерянная и найденная, скажу: я ненавижу их всех. С дверями, телевизорами, собаками и ковриками. Всех.