Алексей Смирнов – Плавающая черта. Повести (страница 28)
Ангелина оглянулась. По темной улице, по самой проезжей части, благо движения не было, шла молодая женщина в светлом плаще. Немного похожая... весьма отдаленно - хотя бы по причине расстояния, но все-таки чуть-чуть похожая, как похожи все люди - Ангелине страстно хотелось верить, что это так. Женщина звонко цокала каблуками.
- А ты, получается, здесь вроде постового, - сказала Ангелина. - Регулируешь транспортные потоки.
Вместо ответа приживалка потянула ее за рукав, но Ангелина вырвалась. Она догадывалась о собственной смерти и участи после нее. И ей, как она сама признавалась себе и людям, отчаянно хотелось украсть чужую смерть, оплаченную исполнением многих дел. Если раньше ее помыслы были нацелены на разного рода бреши и трещины, где можно сделать хлопок с поворотом и произвести фокус, то сейчас ее интересовал авиационный аналог, специальный термин, известный как "окно возможности".
Ангелина развернулась и пошла навстречу избранной женщине. Та вышагивала с непокрытой головой, улыбалась, и Ангелина отшвырнула панаму. У той была сумка, переброшенная через плечо, и Ангелина сбросила одну лямку рюкзачка. Куртка Ангелины и плащ женщины были разных, но похожих цветов: светлых. На женщине были чулки, и Ангелина пожалела, что не привыкла к этой одежде - ну, наплевать.
Сзади, настигая Ангелину, семенила приживалка. Преследовательница молчала, зная, что в итоге любые сигналы и действия послужат задуманному на небесах, сути чего она до конца не знала.
За спиной у женщины в светлом плаще вспыхнули фары. Она их не видела, она видела лишь неизвестную ей Ангелину-хранительницу, которая перешла на бег, бежала навстречу, чтобы украсть. Ангелина неслась молча и насупленно, словно на спортивной тренировке. Окно возможности, самолетная брешь возможности, казались ей слишком узкими.
Незнакомка, напротив, при виде бегущего к ней существа, сбавила шаг. Видя, что автомобиль уже близко, и за рулем у него кто-то пьяный и бритый налысо, явно не собирающийся ни тормозить, ни сворачивать, Ангелина - приживалка давно ковыляла где-то вдалеке от события - прыгнула и обеими руками толкнула женщину вправо. Та, ломая в канализационной решетке каблук, отлетела на тротуар и сильно ушиблась о рекламный щит. Зато Ангелина сумела теперь занять ее место. Машина ударила ее выше колен, подбросила в воздух; когда шестисотый проносился под зависшей на миг Ангелиной, укравшей смерть, та рухнула и с силой ударилась левым виском в какую-то лакированную деталь. Женщина у рекламного щита закричала, потому что содержимое головы Ангелины запачкало светлый плащ. Других людей на улице не было, в том числе приживалки, слившейся с очередной тенью; водитель начал останавливаться: он, как бы ни был пьян, понимал, что женщина в запачканном светлом плаще могла запомнить номер машины, и его никак не устраивал такой оборот дел. Он остановился совсем и начал выкарабкиваться из салона.
В какой-то момент и водитель с блестящим предметом в руке, и женщина отвлеклись от внезапно образовавшегося общего дела; их внимание переключилось на столб огня и дыма, взвившийся в километре от места их встречи: там прогремел взрыв - достаточно мощный, чтобы разрушить что-нибудь крупное: например, пятиэтажный дом. С другой стороны, это был какой-то вакуумный взрыв, словно лопнула лампочка.
Сыч
...
- Смотри, кто это?
Грузный молодой человек с готовностью оборачивается. Его подруга выдергивает руку и спешит к широкой каменной чаше, установленной на газоне. Над аккуратной травой чуть возвышается мелкая емкость величиной с небольшой бассейн. Почти такая же объемистая нога сокрыта, но есть. Она очень короткая. В чаше обитает деревянное изваяние.
Молодой человек, руки в брюки, вразвалочку косолапит за спутницей. Рядом визжит и лает детская площадка. Свистят качели, журчит фонтан. Местные привыкли к скульптуре и не замечают ее.
- Занятно, - бормочет кавалер. - В нем что-то есть.
Он смотрит дольше и пристальнее, чем мог бы - как будто впитывает. Его подруга тоже слегка околдована. В них затронуты общие струны, дрожащие глубоко, беззвучно.
- Я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем веку, - вдруг начинает декламировать девушка. - На меня наставлен сумрак ночи...
- Наверно, это филин, - перебивает ее юноша.
Его немного раздражает, когда она читает стихи. Ему становится неловко. Он не против поэзии, но считает ее делом сугубо личным. Порыв к декламации - само по себе наитие - представляется ему избыточным самообнажением. Молодому человеку намного легче раздеться буквально.
Изваяние и впрямь напоминает филина. Резная глыба, и перья больше похожи на чешую. Лап нет, колода спилена. Крылья не обозначены. Голова не пойми какая - пожалуй, совиная, однако есть человеческий нос, а нижняя часть не то лица, не то морды продолжается в длинный, до пояса узкий фартук, который сразу и подбородок, лишенный рта, и щеки, и борода. Истукан нахохлился и ссутулился, но он скорее мил, нежели грозен.
Юноша все же спрашивает:
- А почему стихи, какой отголосок?
- Не знаю, - беззаботно отвечает подруга.
Они стоят еще какое-то время, изучают идола и не могут понять, что он такое. В нем чувствуется нечто богатырское. Он весь немного смахивает на бровастую птицу киви или на древний шлем. При взгляде издали в профиль изогнутый плоский лоскут, вырастающий из лица, нетрудно принять за пластину, прикрывающую переносицу.
Юноша пригибается.
- Ему уж досталось. Видишь? Рубили его, палили.
- Уроды. - Девушка поджимает губы. - Конечно, ночами тут праздники. Обоссут, обломают! Не понимаю, как может подняться рука.
- Да, симпатичный, - соглашается тот.
- Но все же кто это?
Они обходят колоду. Идол не просто сутул, у него несомненный горб, по которому водопадом струится шоколадная грива. Толстые пряди покрыты лаком. Чешуйное оперение сродни кольчуге. Петли крупнее с флангов и на спине, как будто изваяние застыло в бронированном пальто. Молодой человек заглядывает в чашу и проверяет, не видно ли когтей. Там мусор.
Пара стоит рука об руку и зачарованно изучает одинокое мертвое существо.
1
Сметанный соус. Чуть подогретый, немного грибов-шампиньонов. Луковый сок. Пресновато, однако на этом все. Такая, значит, образовалась окружающая среда. Видимость четкая, слышимость тоже, и ноги не ватные, и руки не пронесут мимо рта ни вилку, ни ложку, но сохраняется впечатление вялого шествия сквозь толщу сметаны, приправленной без лишней пикантности. Сытная атмосфера, умиротворение и тепловатое желание близости. Аппетитное плечо. Потрогать подушечкой пальца - образуется ямка. Действительно, это очень неплохо, теперь нужно двумя, а лучше всеми. Все равно вокруг нет ничего, кроме этого плеча. Вернее, найдется, но совершенно не интересное.
- Как вас зовут?
Это очень, очень важно. Полное белое лицо, рыжие кудри. Неожиданно тонкие губы, бледные. Сонный доброжелательный взгляд. Не груди - пшеничные хлеба. Ночная рубашка старинного образца. Небось, еще бабушкина.
- Меня зовут Татьяна. Таня.
Ровно и правильно. Реплика из учебника иностранного языка. Голос звучит как через подушку. Нет, не так. Он внятный, просто смешивается со сметаной. Или это туман? Такой называют молочным. Но видно отлично, вплоть до мельчайшей крапины. Как это зовется? Веснушка, да. Груди пшеничные, а веснушки ржаные.
- Очень приятно. Меня зовут Евгений. Женя.
Зачем он сказал? Она не спросила. Очевидно, так принято. Он смутно припоминает, что это правило хорошего тона. Откуда вдруг прилетело это слово: "правило"? Что оно означает? Вспомнил, но можно и даже нужно забыть, ибо это снова не важно. На свете вообще нет важных вещей, кроме грудей и кудрей, которые, как он выяснил, именуются Таней.
На свете - где это, между прочим? Наверное, здесь. А где он, собственно говоря? Не имеет значения. Не следует останавливаться, между ними протянулась невидимая дуга. Мерцает болотное электричество, которого мало для ослепительного накала, но они превосходно обойдутся без высокого градуса.
Голый он, что ли? Нет, пока в трусах. Вчерашних. Нехорошо, следовало сменить. Откуда ему было знать? Он думать не думал, что появится Таня. Вчера. Когда это, позвольте спросить? Что означает - вчера? Когда он был дома, что за ненужный вопрос.
Он отлично помнит свой дом, просто сейчас ему недосуг восстанавливать постороннее, не относящееся к делу. Пора брать Таню за руку. Или за колено? Вон оно высунулось из-за стола. Похоже, она расставила ноги. Ее собственная рука шурует где-то внизу, и Таня дышит все тяжелее.
Наверное, это не вполне прилично. Если бы не ответная готовность Тани, он никогда не посмел бы. Они же совершенно не знакомы и даже не лежат, а сидят за столом. Да не одни, по соседству еще какие-то люди, тоже друг против дружки. Стол большой, раздвижной, поначалу обманчиво круглый, но в нем сокрыты две доски, которые, если вынуть и вставить, волшебным образом превратят его в праздничный.
Как славно это звучит - вынуть и вставить. Этим-то он и должен безотлагательно заняться. Тем более, что осуждающие не осуждают и даже не смотрят. Они разомлели не меньше, чем он. Такие же тет-а-теты, и это немного напоминает свидание в тюрьме, когда возлюбленные сидят, разделенные стенкой, и страдальчески переговариваются по телефону, не имея возможности соприкоснуться. Разница в том, что здесь без барьера. Достаточно протянуть руку.