Алексей Смирнов – Мир приключений, 1928 № 07 (страница 18)
— Я раньше был в Низиде, но год тому назад меня перевели сюда… За все эти годы мне еще ни разу не пришлось видеть с тех пор чего-нибудь близкого к флоту, чего-нибудь даже соприкасающегося с ним. Я не видел никого, одетого так, как прежде был одет я… Не видел ни нашей формы, ни наших кораблей. Ваш миноносец, — первый корабль, который мне пришлось увидеть с тех пор… Не сказать вам, что я сегодня пережил. Убиться хотелось бы мне… А вместо того, вот видите, плачу… Не расспрашивайте, не расспрашивайте ни о чем… дайте мне поплакать…
И он зарыдал, — № 752, — рыдал, обливаясь слезами, с безумным отчаянием, низко наклонив голову. Потом вдруг приподнял ее, и глаза его сверкнули.
— Господин командир, — выговорил он, — вы были очень добры к такому несчастному существу, как я. Вы такой же добрый, как все там во флоте, я не забыл. И я осмеливаюсь просить вас об одной милости.
— Милости?
— Да! Когда изволите выйти в море?
— Сейчас, как только вернемся.
— Так вот что… Клянусь вам, мне все на свете безразлично, я уже человек конченный, тут и умру среди этих скал. Одним номером меньше, что за важность? Только вот одно осталось для меня важное… Мне бы хотелось, чтобы флот простил и отнесся с снисхождением… Понимаете?.. Ведь, я убил тогда потому, что прояснился мой разум, и я понял, как гадка и ничтожна эта мерзкая тварь, которая толкнула меня на то, что я сделал. Это был мгновенный порыв, порыв ужаса, гнева, мщения… Уж очень она была подлая и низкая… Я в этом никому еще не признавался, да, пожалуй, никто бы мне и не поверил…
Он зажмурился, с отчаянием тряхнул раза два головой и продолжал:
— И вот теперь я прошу у вас одной милости. Не требуйте разъяснения, я бы не мог вам его дать… Пусть это будет маленькая странность человека заживо-погребенного и много-много передумавшего. Когда отвалит миноносец, я буду смотреть на него с самых крайних камней мола. Прикажите дать сигнал сиреной… С меня этого достаточно… Как видите, я не слишком многого прошу у флота и у вас лично. Малую толику пара, — вот и все… Пустяк! Вы окажете мне эту милость, да?
Командир миноносца «Проклион» ответил не сразу: он несколько раз прикусывал губы и потом лишь утвердительно кивнул головой.
— Садитесь! — сказал ему каторжник почти повелительно.
И, схватившись за повод лошади, он заорал, что было силы, среди безмолвия скал, свой обычный подбадривающий крик:
— Аррриииии!!.
— Право руля! Ход вперед! Средний! — скомандовал командир «Проклиона», едва они отцепились от буя. — Помощник командира, дайте сигнал сиреной…
— Сигнал сиреной? с удивлением переспросил унтер-офицер, — но, ведь, мы же одни?! И, чтобы увериться еще раз, что он не ослышался, повторил:
— Изволили приказать сигнал сиреной?
Отчеканивая каждый слог, лейтенант Карло Б. подтвердил:
— Да, я приказал дать сигнал сиреной… И погромче, и попродолжительнее!
И сирена кинула свой громкий, необычайный призыв в далекое небо. Скалы Капрайи тысячами отголосков ответили ей, что они поняли. И казалось, целое далекое племя громадных гранитных гигантов рассмеялось неожиданным радостным смехом, рассыпая его по этой скорбной земле.
ОСВОБОЖДЕНИЕ
Бэль выполз из пещеры рано утром, когда голубой туман еще клубился в долине, но соседние холмы уже были освещены солнцем. Жизнь казалась ослепительной, как молния, и утренний холод не заставлял отчаяваться. Согрев окоченевшие пальцы дыханием, Бэль сорвал какой-то цветочек и разглядывал его с наивной радостью, которая может показаться сентиментальной и даже смешной, но которая приличествует человеку, только что вышедшему из тюрьмы.
Обстоятельства жизни Бэля не представляли ничего особенного. Восемь лет он пробыл в тюрьме, созерцая белые стены своей камеры, а когда его выводили на прогулку на двор, он мог полюбоваться еще и небом. Небо может быть величественным и прекрасным, но оно пустое и неинтересное, и не в силах наполнить наши глаза. Потому Бэль не смотрел на небо. Он ходил положенные полчаса, опустив голову, вдоль тюремной стены, такой же белой и скучной, как и стены его камеры. Все трещины в камне, углубления и выпуклости были изучены. Бэль знал до мельчайших подробностей, где именно осыпалась штукатурка и сколько кирпичей выглянуло на свет из под извести. Он знал наперечет все царапины, сделанные на полу каблуками его предшественников в шестой камере второго этажа.
Но это было ужасно. Восемь лет видеть одно и то же — это было ужасно, и, вспоминая об этом, Бэль дрожал больше, чем от холода.
Однако, ему удалось бежать. Тюрьма была старая и находилась в захолустном городке. Охрана же отличалась необычайной сонливостью и не сумела помешать предприимчивым заключенным, которые, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, прорыли подкоп и в одну прекрасную ночь бежали. Следуя заранее принятой тактике, сразу же за стенами тюрьмы беглецы начали действовать поодиночке: разными улицами достигли они предместья, разные дороги при вели их в лес.
Бэль целый день плутал в чаще, потеряв представление о севере в юге, и не раз бледнел при мысли, что вдруг заросли раздвинутся, трава станет совсем низкой, и он очутится в двух шагах от городской заставы, где, конечно, его возвращению будут рады. Наконец, в сумерки Бэль выбрался на берег безымянной лесной реки и шел вниз по течению, пока не наткнулся на маленькую пещеру в береговом обрыве. Здесь он провел свою первую ночь на свободе.
Теперь он стоял с цветочком в руке, охваченный беспомощной радостью и подавленный необыкновенным разнообразием окружающего мира. Под ногами была густая трава, серебряная от обильной ночной росы, потом росли низкорослые пышные кусты, осыпанные белыми цветами, а еще дальше возвышались деревья с коричневыми стволами и необъятными кронами. По небу плыли тонкие облачка, и кружил на горизонте аэроплан — черная точка, которую можно было принять за птицу, если бы она не выдавала свое подлинное значение гуденьем. Издали доносились завывания фабричных гудков, и Бэль понял, что он отошел от города достаточно далеко для того, чтобы не тревожиться понапрасну.
Тюрьма была в прошлом, впереди — начиналась жизнь. Темная камера сменилась несказанно великим лесом, по которому можно было итти безконечно долго, встречая все новые и новые чудеса.
Заботы о пище еще не угнетали, но Бэль захотель пить и, спустившись к реке, пил воду большими глотками, изредка переводя дух, причмокивая и облизывая мокрые губы. Напившись, он посмотрел на небо, желая вновь испытать трепетное восхищение облаками, но — вместо того — стал слушать.
Отдаленное гуденье пропеллера теперь превратилось в рев, отрывистый и возбужденный. Аэроплан медленно волочился над деревьями, почти касаясь их вершин своим брюхом, и вдруг, нелепо накренившись, упал вниз.
Бэль побежал по тому направлению, куда упал аэроплан, чтобы узнать в чем дело, и увидел следующее: в двух шагах от его пещеры, на полянке, лежала на боку стальная птица. Впрочем, теперь она была только неуклюжим сооружением из металла, с вывороченным шасси, с безнадежно исковерканными крыльями и поломанным пропеллером. Возле сидел человек с надвинутым на самые брови кожаным шлемом.
Когда Бэль подбежал к нему, охваченный страхом и жалостью, человек сказал довольно спокойно:
— Ничего особенного не случилось… Снизился я довольно удачно…
Затем он стал ощупывать свою правую ногу, осторожно поглаживая ее ладонями, и в то же время продолжая говорить:
— Я всегда знал, что с этими машинами ничего доброго не выйдет… Мне еще удалось снизиться… Видимо, простой вывих..
Попробовав изменить положение своих ног, человек застонал.
— Я помогу вам, — сказал Бэль, но человек застонал.
— Помогу вам, — сказа! Бэль, но человек раздраженно ответил:
— Лучше сбегайте в город. Я видел, он неподалеку.
Бэль конфузливо улыбнулся.
— В город я не пойду.
— Глупости… пойдите в город и скажите, что Эффери требует помощи.
Бэль повторил свой отказ громче:
— Не пойду. Меня там арестуют.
Человек окинул его взглядом и, видимо, правильно оценил серую куртку Бэла. Во всяком случае он замолчал.
— Я сам сделаю, — сказал Бэль, — раньше я делал это довольно удачно.
Стараясь действовать возможно нежнее, он ощупал ногу летчика и понял, что действительно имеет дело с простым вывихом. Затем, придерживая колено, он несколько раз встряхнул распухшую лодыжку.
— Хорошо, сказал он, — опухоль должна опасть.
Когда эта болезненная операция была закончена и сустав занял свое естественное место, летчик спросил:
— Вы беглый каторжник?
— Да.
Бэль кивнул головой и озабоченно заговорил о другом:
— Я перенесу вас в пещеру. Там будет удобнее, а дня через два вы встанете на ноги.
— Вы думаете встану? Хорошо. У меня там — человек указал на разбитый аппарат — шерстяное одеяло.
Час спустя, Эффери лежал у входа в пещеру, повествуя о своем последнем полете…
— Когда аппарат начал работать с перебоями, я стал искать удобного места, какую-нибудь поляну. Понимаете?
Бэль взглянул на него равнодушно.
— Понимаю. Но вам нужно полежать несколько дней, а в город не пойду.
— Что же мы будем есть?
— Что мы будем есть, — повторил Эффери, — а что вы будете есть?
— Я — другое дело. Я не думаю сидеть в этой берлоге. Где-нибудь в лесу я достану себе… а в город я не пойду.