Алексей Слаповский – Успеть. Поэма о живых душах (страница 45)

Поэтому ничего удивительного, что с Виталием случилось то же самое, что с Настей, причем в то же самое время: он потерял сознание.

До этого ехали полем, лесом, опять полем, опять лесом, а потом все полем, полем и полем, вокруг было безлюдно, будто находишься где-то в бескрайней тундровой Сибири, а не в центральной части России. О том, что где-то здесь живут люди, говорили лишь таблички-указатели: Майское, Чунаки, Варыпаево, Волхонщина, Колышлейка, Кондоль. Непонятные, странные эти названия напоминают о том, что Русь угнездилась на чужеродных землях среди чужеродных народов и языков, и хоть было это давно, но в каждом русском человеке сохраняется древнее чувство, что он тут пришлый. Правда, все везде устроено настолько одинаково, чему поспособствовала уравнительная советская власть, что, куда бы ты ни попал, все узнаешь, везде, как дома.

Поняв, что с Галатиным говорить нет ни толку, ни удовольствия, Виталий слушал радио. Сначала музыку, потом какую-то передачу. И Галатин слушал в наушниках музыку, устроившись на лежанке за сиденьями. Дома он предпочитал что-то любимое, привычное, избранное, но в дороге захотелось почему-то такого же случайного, как окрестные виды. Понять — что крутят народу, что востребовано, что ротируется на разных станциях. В познавательных целях.

— Русланыч! — окликнул его Виталий. — Вот, послушай, что человек говорит.

И включил на полную громкость радио. Ведущий, известный своим злым патриотизмом, ругательски ругал оппозиционера, известного своим ерническим либерализмом, за какие-то слова о каком-то подвиге времен не затихшей Великой Отечественной войны.

— Ты мразь, подонок, — заочно обращался ведущий к оппозиционеру так яростно и громко, будто говорил на площади и будто обличаемый стоял перед ним. — Ты последняя гнусь даже не потому, что замахиваешься на святое, а потому, что делаешь это как крысеныш, мелко, подло, ты просто кусаешь, зубки-то мелковаты, ты просто скотина, и я сейчас специально вот так это говорю, я сознательно это говорю, грубо, даже тупо, знаешь почему? Потому что говорить нормально я буду только с теми, кого уважаю, а ты тупой мерзавец, говорить с тобой нормально — значит принимать тебя всерьез, а я не хочу, чтобы тебя принимали всерьез, поэтому говорю с тобой так, как ты этого заслуживаешь, все, больше ни одного слова. Теперь попрошу прокомментировать нашего гостя, — и ведущий назвал имя писателя, прославившегося не столько книгами, сколько бескомпромиссной критикой власти, которую он упрекал в недостаточной властности, отсутствии воли к культурной, интеллектуальной, а если понадобится, и прямой экспансии по отношению к окружающим народам и пространствам.

Писатель охотно заговорил. Изъяснялся он сбивчиво, торопливо, к тому же слышалось, как набежавшая от ораторского вдохновения слюна с трудом умещается в его рту; создавалось ощущение, что у него там что-то вроде бетономешалки, где цемент слов ворочается вместе с жидкостью слюны, преобразуясь в однородную густую массу.

— Каждый имеет свое право, — говорил он, — но надо различать, когда если кто хочет действительно что-то, а когда это просто пиар в свою пользу. Это просто пиар.

— Наглый пиар, — соглашался ведущий.

— Да, наглый пиар, и больше ничего. Если бы это было как-то по делу, а это абсолютная чепуха, никто не слушает, никому это…

— Точно! Никому не интересно. Вопрос: надо ли нам тогда это обсуждать? Мое мнение: надо, потому что этот говнюк выражает тенденцию.

— Да, я тоже так считаю. Обсуждать надо, не хочется, но приходится обсуждать. Потому что тут не только тенденция, а тут какие-то силы деструктивные, тут явное что-то…

— Заказ.

— Да, заказ. Это не обязательно прямые деньги, но мы знаем, как это делается. Послушают, скажут ему: приезжайте, прочитайте лекцию.

— В точку! Обналичивание хамства, так это называется. Обналичивание лжи и бесстыдства. Вы знаете, бесстыдство сейчас очень ходовой товар, отлично конвертируется. Как считаете?

— Да. Это всегда хорошо продавалось — когда мы гадим сами на себя.

— И я о том же! — воскликнул Виталий. — Что мы умеем — гадить на себя!

Он развил тему, что-то говорил, и по радио говорили, и Галатину показалось, что он слушает это уже не меньше часа.

— Выключить можно? — спросил он.

— Не нравится?

— Нет.

— Почему?

— Я не обязан объяснять. Выключи или сделай тише.

Виталий убавил громкость и сказал с точно таким же злорадным удовольствием, которое слышалось в речах ведущего и писателя:

— Жалеешь, что со мной поехал? Сам напросился, терпи.

— Да ладно, — Галатину не хотелось поддерживать этот разговор.

— Что ладно? Я же вижу, не нравлюсь я тебе. Ты мне тоже не нравишься. Но я-то знаю, почему ты мне не нравишься, а почему я не нравлюсь — непонятно. Объясни, пожалуйста.

— Тебе больше говорить не о чем?

— А о чем еще? Хоть бы спросил, почему ты мне не нравишься.

— Не спрошу.

— А я сам скажу. Начнем с того, что ты меня за человека не считаешь. Снисходительно относишься ко мне. Скажешь нет?

— Нет. Нормально отношусь.

— А вот и соврал. Ты не бойся, я правду люблю, если она честная. Я не обижусь. Может, мне даже надо наконец узнать, в чем мое дерьмо. Давай, колись, что во мне не так?

— Все так, отстань.

— Да я сам знаю, Русланыч, дорогой. Думаешь, ты первый такой, с кем я дискуссию имею?

— Виталь, уймись. Тебе скучно, что ли?

— Мне не скучно, а хочу, чтобы ты знал, что я вас всех насквозь вижу. Вы, типа, интеллигенты, а мы, типа, работяги, чернорабочие для вас. Думаешь, я против? Нет. Разделение труда, кому что. Мне нравится ездить, я езжу. Но вы вот получаете верхнее образование — для чего? Чтобы думать, как устроить жизнь. Правильно?

— Я не думаю, как устроить жизнь. Я музыкант, — Галатин все еще надеялся отшутиться. Но Виталий был непреклонен.

— И что? Ты музыку играешь, физики формулы сочиняют, инженеры проекты рисуют, политики тоже что-то там делают. Для чего? Чтобы у нас у всех была интересная умственная и культурная жизнь. Мы вас возим, мы на вас работаем, а вы нам должны обеспечить атмосферу. А мы что видим? Похабень по телевизору, если про культуру, а о технике я вообще молчу. Машины не умеем делать, ракеты в космос не летают, вопрос: вас зачем учили? А?

Галатин прибавил громкость в наушниках.

— Нечем крыть? — спросил Виталий.

— Нечем. Ты победил.

— Вот! В этом разница! Я с тобой говорю как с человеком, а ты презираешь со мной общаться. Как бы гордый. А я тебе скажу, что это не гордость, а тебе деваться некуда. Был бы ты гордый, ты бы сказал: пошел, Виталя, в задницу, не хочу с тобой ехать. И сошел бы. Я к тому, что не надо заноситься, Русланыч, все мы одинаковые, все одной веревочкой в жизни повязаны. Не нравится ехать, а ехать надо. Так или нет?

Галатин не мог понять, с чего Виталий так взъелся, так озлился на него. Никакого повода он ему не давал. Может, и не нужен Виталию повод, просто есть возможность отыграться за какие-то свои обиды. Может, он тоже хотел когда-то получить высшее образование, стать инженером или еще кем-то, не получилось, вот и осталась досада на всю жизнь. Надо бы отнестись к этому с терпеливым пониманием, дать ему выговориться, но Галатина всерьез задела уверенность Виталия, считающего, что он в его власти, что никуда не денется. А вот возьмет и денется. Нет, правда, возьмет и выйдет прямо сейчас. И это будет Виталию уроком. Конечно, очень неудобно и неприятно остаться на дороге с гитарой и чемоданом, но дорога не без добрых людей, кто-нибудь подвезет до ближайшего населенного пункта, туда, где есть железнодорожная или автобусная станция. Все решаемо, мы просто привыкли к комфорту, к покою, и ради их сохранения идем на сделки со своей совестью. Примерно так думал Галатин, точно сказать нельзя, слишком быстро в нем совершился мыслительный процесс, результатом которого стали его слова, вернее, одно слово:

— Останови.

— Чего?

Виталий с усмешкой посмотрел на Галатина в зеркало. Не поверил.

— Останови, — твердо сказал Галатин.

— Да ладно, Русланыч, пошутить нельзя?

— Я не намерен терпеть ваши шутки, Виталий. И я вам не Русланыч, а Василий Русланович.

— Как тебя вставило, — с удивленным уважением сказал Виталий. — Ладно, извини. Извините. Больше шутить не буду.

— Это уже не играет роли. Вы правы, мне противно с вами ехать, вы меня достали своим самодовольством, своим хамством и… Короче, остановите машину!

— Да пожалуйста! Думаешь, буду уговаривать?

Виталий затормозил так резко, что Галатин чуть не слетел с лежанки. Оделся, взял гитару, спустился вниз, там обулся.

— Чемодан дай.

— Сам возьмешь, кузов без замка, на штыре.

— Счастливого пути.

Галатин открыл дверцу и вылез из машины.

— Ты чего, прямо всерьез, что ли? — спросил Виталий.

— А ты думал?

— Ну-ну. Герой.

Галатин забрал из кузова чемодан, закрыл кузов. Виталий, не доверяя ему, вышел посмотреть, убедился, что все сделано правильно, пошел обратно. Хлопнула дверца.

— Не передумал? — прокричал Виталий.

Галатин не ответил.

— Ну и хрен с тобой!