Алексей Слаповский – Успеть. Поэма о живых душах (страница 34)
— Ну ладно, будь здоров, еще увидимся, — легко сказал Антон, так прощаются с приятелем после короткого разговора на ходу.
Согдеев выглядел слегка озадаченным — он ожидал другой реакции. Это Антону понравилось.
— Хорошего вечера, — пожелал он охраннику и ушел, довольный собой.
Гардеробщик, увидев Антона, выскочил навстречу с его курткой. А ведь Антон ему еще и номерка не дал, значит, тот профессионально запоминает, кто во что одет. Антон не повернулся спиной и не подставил руки, как это делают в дорогих ресторанах и клубах. Перехватил у гардеробщика куртку, оделся сам. Для Антона такие моменты всегда стеснительны, он редко бывает в подобных местах, но знает, что положено давать чаевые. В кино это выглядит просто и ловко: обслуживаемый в гардеробе или в гостиничном номере небрежно подает обслуживающему неизвестно откуда взявшуюся купюру, обслуживающий с благодарностью принимает, все четко. А Антону как? — лезть в бумажник, искать купюру? — но какую, сколько положено давать? И вдруг там нет мелких, а только, к примеру, тысячные, не тысячу же давать? И уж тем более не металлическую мелочь, которая иногда месяцами лежит в отдельном кармашке невостребованной. Вот поэтому он сам и оделся: лучший способ не ошибиться в чаевых — не давать их вовсе. Ему показалось, что гардеробщик понимающе улыбнулся. От этого Антону стало еще более неловко. Он не любил, иногда просто ненавидел в себе эту провинциальную застенчивость, усложнение в простых ситуациях. И вдруг сказал гардеробщику:
— Знаете, никак не научусь давать чаевые. Проблема, да?
— Опыт нужен, знаете ли, — ответил гардеробщик. — Наши люди никак не привыкнут, что это вполне естественно. Многим до сих пор кажется, что давать унизительно, а брать тем более.
— А разве нет? Только не обижайтесь, но работы всего — снять пальто или куртку, подать, надеть. А платят, как за что-то серьезное, вот сколько вам обычно?
— Сотенку. Но не за работу же платят, это, как бы вам сказать… Добровольный налог на статус. Я богатый человек, пришел в богатый ресторан, даю чаевые и этим подтверждаю свой статус.
— То есть — понты?
— Они самые, куда же без них?
— Без них никуда, это точно. Но я вам не дам, ладно?
— Да ради бога! Мне один иностранец только что двадцатку долларовую дал, я вполне доволен! Сначала, вы правы, мне самому это унизительно казалось. А потом привык. И не только привык, философию подвел, мы же под все философию подводим. Сказал себе, что это не унижение, а смирение. Смирись, гордый человек! — помните, откуда?
— Нет.
— И не надо.
Тут вошла пара, мужчина с дамой. Дама в меховом коротком манто, мужчина в куртке, которая выглядела вполне обычно, настолько обычно, что Антон такую не купил бы — будто взята наугад с длинной вешалки в дешевых торговых рядах. Гардеробщик-интеллектуал тут же забыл об Антоне, метнулся к ним, но, остановившись в двух шагах, замер, ждал, склонив голову и вытянув руки по швам, пока мужчина разденет даму. Благоговейно принял манто, которое, не глядя, сунул ему мужчина, побежал за стойку и тут же вернулся, чтобы взять куртку мужчины. Окончания процесса Антон не видел.
В машине он включил двигатель, посидел, согреваясь, потом набрал в поисковике смартфона «Дмитрий Согдеев». Людей с такой фамилией оказалось немного, а Дмитрий Алексеевич Согдеев, человек с богатой биографией государственного и политического деятеля, бизнесмена и чиновника, был в первой же строке. Ничего, впрочем, особенного, таких деятелей десятки, а то и сотни тысяч, иначе откуда взяться на Рублевке и в центральных кварталах Москвы десяткам и сотням тысяч домов и квартир, стоящих миллионы, причем в долларах?
Ладно, Дмитрий Алексеевич Согдеев, даже в ресторан с телохранителем ездящий, ладно, посмотрим, кто управляет, а кто управляемый. Если ты с телохранителем, значит, боишься чего-то. А я ничего не боюсь.
Антон включил навигатор — посмотреть, что там с трафиком. Ввел свой адрес — адрес своей квартиры, а не съемной.
И позвонил Алисе.
Она отозвалась радостно:
— Привет, папочка!
Не всегда называла она его папочкой, только в нежные моменты, которые у нее возникали всегда неожиданно. То сидит весь вечер в своей комнате, с кем-то общается, потом идет молча мимо родителей умываться и чистить зубы, а потом так же молча — спать, а то вдруг плюхнется рядом, поцелует в щеку: «Папочка мой!» — «Что?» — «Ничего. Спокойной ночи». — «Спокойной ночи, принцесса».
— Привет, — сказал Антон. — Ты одна?
— Тетя Люда тут. Мама поздно приедет.
— Хорошо.
— А ты приедешь?
— Может быть. Я еще позвоню.
План Антона, возникший в ресторане, был прост: забрать Алису к себе, если она не будет против. А она не будет против. Что дальше? Обдумаем по дороге.
По пути, стоя перед очередным светофором, Антон набрал в поисковике: «положение в шахматах, когда каждый х…» Он не успел написать дальше, выскочила подсказка: «положение в шахматах, когда каждый ход ухудшает позицию».
И тут же ответ: цугцванг.
19
20
Грузовик съехал на обочину возле невысокого штакетникового забора, за которым стоял обычный российский деревенский дом: шиферная крыша, три окна с раскрытыми ставнями, на ставнях белые ромбы, сбоку маленькая застекленная веранда, через которую вход в дом. Галатин все это видел в свете фонаря на недалеком столбе.
Дверь открыла какая-то женщина, Галатин не успел разглядеть ее, потому что Виталий сразу же шагнул внутрь, втесняя туда собой и женщину. Галатин увидел лишь, как белая рука женщины, словно отдельная, оказалась на шее Виталия, а голова Виталия резко опустилась вниз, и дверь тут же захлопнулась.
Галатин снял ботинки, куртку, залез на спальное место, подложил под голову и спину подушку и ватное одеяло, пахнущие бензином и человеческим потом, достал из кофра гитару и начал перебирать струны.
Что бы такое себе сыграть? А что лучше для русской зимней дороги, чем «Ой, мороз, мороз»?
И Галатин сыграл себе «Ой, мороз, мороз» с усложняющими простую мелодию вариациями.
Нет, слишком грустновато. Надо повеселее что-то. Из Моцарта нам что-нибудь. «Турецкий марш», например.
И Галатин сыграл себе «Турецкий марш».
Нет, не то. Странно в стоящей машине играть такую бодрую, движущуюся музыку.
Тут пальцы сами заиграли, без предварительных размышлений Галатина. Заиграли «Let it be». Любимая песня его и Жени. Помнится, он играл ее на даче друзей, вечером, на чердаке, который важно назывался мансардой, сидя на матрасе, постеленном прямо на полу, а Женя сидела напротив, у окошка, сквозь ветки светила луна, ветки плавно гнулись и качались от ветра, они словно то соглашались с ветром, то противились ему, и тени скользили по лицу Жени, лицо казалось постоянно меняющимся, хотя было неподвижным, глаза блестели, и она вдруг задала вопрос, чуднее которого Галатин ничего не слышал ни раньше, ни потом:
«А ты меня тоже любишь?»
И Галатин ответил не словами, он, продолжая играть, кивнул и почему-то заплакал. И Женя заплакала. Он отложил гитару, они смотрели друг на друга, плакали и смеялись, это ведь было и вправду смешно, но и страшно грустно — может, потому, что оба понимали, что счастливее момента в их жизни никогда не будет.
Галатин играл, вспоминал. И, как тогда, плакал.
Никогда и никого он не будет любить так, как любил Женю. Только Алису. Но по-другому.
Он взял телефон, написал Алисе:
«Что поделываешь?»
Алиса ответила:
«жду папу»
«Он приедет?»
«хороший вопрос ясно что да»
«А мама дома?»
«нет»
Галатин тут же перезвонил сыну. Тот отозвался скороговоркой:
— Привет, не могу говорить, в дороге. Что-то срочное?
— Я тоже в дороге.
— Все-таки едешь?
— Еду. Алиска сказала, что ты домой направляешься. Вы помирились с Настей или как?
— Никак.
— Ты забрать Алиску хочешь? — догадался Галатин.
— Хочу, — признался Антон.
— Как бы хуже не вышло.
— Посмотрим.
— Но она-то согласна?