Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 60)
Какой смысл в этой истории? А никакого.
Просто глупый анекдот, вот и все.
Миша Воркута
– Пусть будет только то, что есть…
Лучше уж не будет.
У Миши Воркуты фамилия была Гераскин, а прозвище он получил от дома. Этот кооперативный дом построили для себя люди, хорошо заработавшие
Главная черта Миши – ворчлив. «Как возьмется претензии предъявлять, начнет с таракана во щах, а кончит тем, что солнце не оттуда светит!» – говорила о нем вторая жена, тоже его бросившая, как и первая.
На что Миша, если б услышал, конечно, возразил бы.
– Во-первых, таракана во щах быть не должно, – сказал бы он, – и если я это критикую, то обоснованно. Во-вторых, про солнце, что не оттуда светит, я никогда не говорил и не скажу. Потому что солнце – вещь объективная, от нас не зависит, а таракан во щах, он субъективный, от нас зависит, что он туда попал. Если скажете, что таракан во щах – это норма, то я вас оставлю при вашем ошибочном мнении. Но и я остаюсь при своем мнении, что таракана там быть не должно. Я прав? Ведь я прав?
Тем не менее были и в жизни Миши светлые дни. В него влюбилась Неля Типчак, девушка резкая, дерзкая, насмешливая. Не красавица, но ее благосклонности добивались все, кто мог и умел, и некоторые, по слухам, преуспели. Скорее всего, вранье: она любила дразнить, подначивать, в ней рано появилось что-то женское, обманчиво манящее – то, как смотрит чуть раскосыми глазами, как дышит, как смеется, как гибко движется. Во всем чувствовалась готовность к большой и разнообразной жизни, а пока пробовала свои силы, тренировалась.
Думали, что и на Мише тренируется. И не она одна, Миша понравился всем девушкам класса, в который он попал. Класс выпускной, десятый, взрослый, были в нем уже пары, уже некоторые целовались, а кое-кто зашел и дальше. По крайней мере, так они о себе рассказывали. Миша был высокий, широкоплечий, чуть полноватый, на щеке белый длинный шрам – след от конька, которым въехал в него, упавшего, товарищ по хоккейной дворовой команде. А глаза темные, глубокие, взрослые, всегда немного печальные, но на них падает косой мальчишеский чубчик, это создавало двойственное впечатление, которое мудрая учительница литературы Александра Алексеевна выразила образно и точно:
– С первого взгляда – милый мальчик! Вглядишься – ох, непростой! Какой-то, знаете, интеллигентный бандит!
И правда, виделось что-то в Мише одновременно и светлое, наивное, почти детское, и темное, чуть ли не впрямь бандитское.
Да еще кличка эта, которая быстро к нему прицепилась.
Короче, месяца не прошло, а уже укрепилось мнение, что Миша Воркута был у себя там, откуда он приехал, авторитетом, связанным с криминальным миром, и если ничем себя не показывает, то просто осторожничает, хочет исправить биографию.
И все это были надумки и выдумки, никакого отношения к бандитам Миша никогда не имел, одинокая его мама Лилия Константиновна работала обычной скромной продавщицей. Ну как скромной, на Севере все-таки пятнадцать лет в магазинах ОРСа[10] торговала, имела доступ к дефициту, очень была по тому времени обеспеченная женщина.
Неля же была дочерью каких-то ответственных работников. Вернее, папа ответственный, но и этого достаточно.
И вот Неля и Миша начали дружить. Встречались после школы, гуляли, ходили в кино. Целовались несколько раз.
Называла она его так, как никто не называл ни до, ни после: Мишечка.
Неля и домой к Мише заходила, Лилия Константиновна была покорена ее вежливостью, хорошими манерами, а узнав, кто ее папа, вовсе расцвела. И загорелось ей Нелю и Мишу поженить. Так прямо и сказала Неле:
– Девочка моя, я еще одну квартиру строю – Михаилу. И машину хочу ему купить. Так вот, если ты за него выйдешь, все будет твое. Ты представь, как молодые в наше время мучаются – жилья своего нет, денег нет, на машинах одни пенсионеры разъезжают, а у тебя все сразу будет!
– Спасибо, – скромно ответила Неля, – но я не спешу.
– А я не говорю, что прямо сейчас. Закончите школу, ты в институт поступишь, он в армию сходит, потом на работу куда-нибудь устроится. И вперед!
– Мало ли что случится. И почему он в армию пойдет? Учиться не хочет?
– Он бы хотел бы, да кто возьмет! Троечники мы.
Миша, да, учился довольно слабо. Ума ему хватало, но не хватало усидчивости, терпения. Дома посидит немного за уроками, встанет размяться, подойдет к настольному бильярду, эту дорогую игрушку с настоящими лузами, зеленым сукном и металлическими шарами купила ему мама, начинает играть и увлекается, щелкает по шарам часами, ничуть не скучая от однообразного занятия. Придумывает соревнования и чемпионаты, играет, например, за СССР и США попеременно, подыгрывая сам себе, то есть СССР, но не явно и не всегда, чтобы счет был до конца почти равным. Одновременно он был и комментатором, выкрикивая: «Команды имеют равное количество очков, и вот решающая партия! От США Джон Смит, от СССР Михаил Гераскин!!! Зрители на трибунах беснуются! Счет три-три! Опыт или молодость? Расчет или вдохновение? Капитализм или социализм? Вот прицеливается Джон Смит. Трибуны замерли. Удар! Промах! Удар Михаила. Он тщательно вымеряет мысленную траекторию. Прицеливается. Трибуны замерли. Удар! Шар в лузе!»
Эта игра нравилась Мише четкими правилами и тем, что все зависит от тебя.
Однажды зашел Лёва, сосед по подъезду, Миша предложил сыграть, Лёва оказался от природы метким, загнал подряд несколько шаров, но Миша скоро обошел его. Играя, учил:
– Главное не меткость, а расчет. Надо, дружок, видеть не только, куда ты забиваешь, а куда шар откатится, в какую позицию другие шары встанут. Готовить себе следующий удар, понял? Предвидеть надо!
Лёва попробовал бить с расчетом, но почему-то сразу же начал мазать и вернулся к своей манере: главное – этот шар закатить, а там посмотрим. Миша раз за разом выигрывал, Лёве надоело, да и Миша охладел, он понял, что с воображаемым соперником интереснее.
Неля и Миша продолжали дружить, не заходя за грань, только целовались. Часто в кинотеатре, на последнем ряду. Но и само кино успевали посмотреть. Миша неизменно находил недостатки в любом фильме, упрекал за неправду, Неля говорила, что дело не в правде, а в красоте художественного вымысла. Вот Горький, у него Данко себе сердце вырвал и им светил – правда? Конечно, нет, если с медицинской точки зрения. А если с художественной – правда.
Миша Горького не любил, как и литературу в целом, он считал, что она к жизни не имеет отношения, его удивляло, что такое глупое дело – слова писать – все считают серьезным и даже сделали школьным предметом. Раздражала зыбкость этого предмета. Вот математика, вызовут тебя к доске доказать уравнение, ты или доказал, или не доказал, все честно. А с литературой какая-то фигня – ты и книжку прочитал, пусть и не всю, и учебник просмотрел, и отвечаешь вроде бы нормально, а этой чокнутой Александре Алексеевне все мало, пристает: «А что ты сам думаешь, Миша?» Зачем ей это, все уже за нас подумали и написали, но Миша знает, что она не отцепится, пытается как-то ответить, получается плохо, в журнал ставится очередная тройка, Миша негодует, спорит, но в итоге смиряется.
Его ворчливость Нелю смешила, скромные успехи в учебе тревожили, она пробовала с ним заниматься, но кончалось понятно чем. Он ей нравился почему-то, вот и все. Несмотря, вопреки и наперекор.
А потом настала жаркая пора – экзамены. Жаркая во всех смыслах, июнь в том году был сухим и раскаленным. Миша и Неля готовились вместе. Как-то, изнемогая от духоты, разделись – Миша до плавок, Неля до купальника.
– Мы как в кино, – сказала Неля.
– Какое еще кино? – насупился Миша, подозревая подвох.
– Про Шурика. Там тоже они к экзаменам готовятся и раздеваются от жары, но этого не замечают.
– И что?
– Да ничего.
Сидели рядом на диване, делали вид, что учат, потом начали целоваться, Неля шептала остерегающе: «Мишечка, Мишечка, Мишечка!» – а сама так и подавалась вперед, прижималась, Миша потянулся руками за ее спину, шарил там, и застежка неожиданно легко отскочила, он осмелел от собственной смелости, целовал то, что открылось, и тут произошло странное – Неля задрожала, закрыла глаза, стиснула зубы, втягивала в себя с шумом воздух и сводила колени, это было похоже на какой-то приступ, Миша испуганно спрашивал:
– Ты чего? Чего ты? Все нормально?
– Не трогай меня!
– Я и не трогаю!
Она пришла в себя, оделась. И Миша оделся. Продолжили заниматься. Миша так и не понял, что случилось.
Потом был экзамен, Неля сдала отлично, Миша кое-как, потом готовились к следующему. Но все изменилось, Миша чувствовал себя странно, неловко, будто стал дальше от нее, чем раньше, тогда, когда ничего такого не было. Неля тоже будто стеснялась, лишний раз на него не смотрела. Вдруг отбросила учебник.
– Все, перерыв!
И опять целовались, на этот раз застежку заело, Неля сама отстегнула и опять дрожала, стискивала зубы и сводила колени, а Миша недоумевал. Она попросила воды, он принес. Она пила очень долго, мелкими глотками, будто не обычную воду, а очень горячий чай. Потом задумчиво посмотрела на Мишу и сказала: