Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 53)
Робик напоминает мне:
– Но раньше-то жила. И ты, – говорит Ни- не, – оказывается, все знала, но молчала. Значит, вас это устраивало, почему теперь нет?
– Потому что ты хочешь это узаконить! – говорим мы в два голоса. – А это ненормально! Над нами все смеяться будут!
– Или так, или никак.
Мы с Ниной пошли попить чаю и перекусить.
– Мне кажется, он от голода сошел с ума, – она говорит.
– Точно. Но что делать? Психбригаду вызывать?
– Жаль, дети в деревне у моих родителей, они бы подействовали.
– Ну да. Папа, не умирай!
Мы представили это, и даже смешно стало. Нервный смех, конечно. А он слышит и подает голос:
– Рад за ваше настроение!
– И тебе такого же! – я отвечаю.
– Но что-то надо все-таки делать, – говорит Нина.
– Выход один. Мне придется от него отказаться. У вас дети, а я хоть и захватчица по натуре, но не фашистка. Раз он не может решить, придется мне. И ему тогда деваться некуда, только тут остаться. Но ты с этим мужчиной, который у тебя, тоже заканчивай.
– Да там и нет ничего такого. Было пару раз, но…
– Я так и думала. Ладно, пойду объявлю вердикт.
Пошла, объявила.
Он выслушал, помолчал. Встал, пошел к жене.
– Это ты ее уговорила?
– Нет.
Он посмотрел на нее, на меня. Поверил.
– Да, похоже, других вариантов не просматривается. А жаль.
Сел за стол, усмехнулся печально и говорит:
– Знаете, что самое интересное? Я не хочу есть. Совсем. Пить немного – да. И то терпимо. Я перешел какой-то рубеж, я всерьез готов был умереть. Это обнадеживает. Значит, когда захочу еще раз, вполне смогу.
– Хватит уже пугать, ешь давай! – крикнула Нина.
Он взял бутерброд, откусил. Бритый рот двигался странно, зрелище это мне показалось не очень красивым, а если честно, почти омерзительным. Вот правду говорят, что от любви до ненависти один шаг.
Нет, я его не возненавидела. Просто отрезала, запретила себе даже думать о нем. Утешилась вскоре с Сашей, который с первого взгляда был в меня влюблен. И мужиком оказался ничего себе, хотя с Робиком не сравнить. С ним никого сравнить нельзя.
А с Ниной у них так и не наладилось. Дети подросли, Робик встретил девушку-искусствоведку на межобластной выставке под названием «Поволжье родное», у них произошла любовь, и он уехал в ее город, где и живет до сих пор. Там уже ребенок у них, он создал камерный оркестр, одновременно успешно выставляется и продает картины, вообще стал местной знаменитостью. Что ж, я рада, человек он талантливый, разносторонний.
Недавно сидели с Ниной за бутылочкой вина, вспомнили, посмеялись, погрустили. И я говорю:
– Нин, а может, зря мы не согласились? Я, если честно, интересней его никого не встречала. Ни до, ни после.
– Да и я тоже. Возможно, ты и права.
Так она сказала. Но тут же, чуть подумав, сама свои слова и перечеркнула:
– Нет.
И еще раз, будто гвоздь в крышку забила:
– Нет! Ни за что!
И я тоже, будто опомнилась:
– Ни в коем случае!
И засмеялись, и еще выпили.
Мы с ней вообще довольно часто встречаемся, то она ко мне в магазин зайдет, то я к ней домой загляну.
Можно сказать, дружим.
Русалка
Убили его – какое странное слово! – через месяц, в Галиции.
Это было последнее всесоюзное совещание молодых писателей, организованное ЦК ВЛКСМ. Вскоре после этого рухнул Союз, канул в небытие ЦК ВЛКСМ, а молодые писатели надолго засели безвылазно в своих провинциях, предоставленные самим себе, свободные наконец, – чего, собственно, всегда и хотели.
Хотеть-то хотели, но дружно и массово,
Бектемиру было досадно, он рассчитывал погулять по городу, навестить Красную площадь – не ради державных эмоций, а в силу патриотических чувств. Работая в молодежной газете Усть-Каменогорска, он давно не бывал в столице. Зато опубликовал уже семь рассказов и одну повесть, в том числе в центральных журналах, и рассчитывал, что его могут принять в Союз писателей СССР. В его городе это расценивалось бы почти как звание Героя Социалистического Труда, открыло бы многие двери, все уважали бы и завидовали. Ходили слухи, что руководство СП, следуя веяниям времени, намеревается принять в свои ряды изрядную группу молодежи.
Однако на совещании царил сумбур. Когда собравшихся в большом зале начинающих прозаиков, драматургов и поэтов стали приветствовать рассевшиеся в президиуме аксакалы литературы, уважаемые люди, вдруг раздался свист, кто-то крикнул: «Долой!» Седой поэт с прямой осанкой и гордым взором смело вышел к трибуне, выкрикнул пару рифмованных строк, но продолжить ему не дали, дружно захлопали. Аплодисменты не прекращались до тех пор, пока поэт не убрался из-за трибуны, гневно шевеля губами. Потом вышел какой-то писатель, которого Бектемир не знал, но, наверное, многими здесь он был уважаем, его не согнали свистом или аплодисментами, приготовились слушать. Писатель укорил аудиторию: надо уважать возраст и заслуги человека, не вести себя так беспардонно. Аудитория ответила бурной овацией, и писатель тоже ничего больше не смог сказать.
Дали слово и молодым, они тут же начали критиковать все на свете, ниспровергать авторитеты, чего-то требовать. Бектемир сидел далеко, динамики были громкими, но нечеткими, он половины слов не слышал. И вот на трибуне появилась девушка, и он напрягся, пытаясь ее понять. Девушка была невысокая, хрупкая, светлые волосы распущены по плечам, глаза яркие. Просто ангел, умилился Бектемир. Или нет, русалка, потому что вот такие и губят – ничего особенного для этого не делая. Затягивают в омут любви, сформулировал Бектемир, но тут же мысленно отредактировал, то есть зачеркнул, – звучит старомодно и приторно. Девушка говорила решительно, таким сильным голосом, что ее было бы слышно и без микрофона. Говорила о фатальной униженности провинции, о том, что до периферии никакая перестройка еще не добралась, о том, что старье надо выбить к чертовой матери из всех областей жизни. И еще что-то, Бектемир перестал вслушиваться, любуясь ею.
Собрание закончилось. По распорядку намечались семинары, встречи с мастерами. Перед прозаиками из республик должны были выступить то ли Чингиз Айтматов, то ли Фазиль Искандер, а может, и оба. Но все было скомкано, народ метался стихийными группами, семинары проводились не в назначенное время и не в указанных местах. В кинозале показывали какие-то фильмы, наверное, революционно-передовые, один был про молодых детей богатых родителей – собравшись на чьей-то даче, они о чем-то много и долго говорили, красивые девушки ходили полуголыми, а из парней один чуть не покончил с собой; второй фильм, черно-белый, уныло и подробно повествовал о жизни женщины-врача, которая, похоже, сама была больной.
А Бектемир везде искал свою русалку, но никак не мог найти ее. И вдруг – сама перед ним. Протягивает листок.
– Подпишите!
– Это что?
– Воззвание.
– Воззвание к чему? – тянул время Бектемир. Вблизи девушка оказалась еще лучше. И глаза у нее были зеленовато-синие, сумасшедшей красоты.
– Не к чему, а против чего, – объяснила девушка. – Воззвание от нас с требованием распустить Союз писателей. Весь, начисто. Упразднить.
– Почему?
– Устарел, закоснел. Вы что, не хотите ничего менять? – удивленно спросила девушка.
Бектемир многое хотел поменять, но, если Союз писателей распустят, куда он будет вступать? И что будет вместо него? Конечно, он не стал задавать эти вопросы, однако сделал вид, что просто желает разобраться.
– Я хочу поменять, но – вы кого представляете?
– Инициативную группу.
– А вас как зовут? И вы откуда?
– Это имеет значение?
– Должен же я знать.
– Ольга Антонова меня зовут, я из Владивостока. Подпишете?
– Да, конечно. А вы в каком корпусе проживаете?
– Здесь. Слушай, мне еще сто подписей нужно!