Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 39)
Она и сама встала, что-то взяла, не спеша понесла.
Марат бодро носил вещи, успевая все разглядывать. Он быстро понял главное: Карина будет жить в той комнате, что с балконом. Поговорить с Кариной больше не удалось, зато столкнулся на лестнице с Ларисой.
– В грузчики нанялся?
– Просто помогаю.
– Ну да. Видела я ее. Полный отпад.
Или не говорили тогда – отпад? А как? Улет? Пипец? Нет, пипец точно позже. Ладно, неважно. Главное – Лариса оценила Карину с враждебным восторгом.
Марат спросил:
– В каком смысле?
– Ты чего, не разглядел? Она же красавица – умереть.
Марат помнит свое не то что удивление, а странное чувство запоздалого открытия. Потом он сообразил, что произошло. Обычно, встречая красивых девушек и женщин, Марат глазел, рассматривал и радовался – при этом вполне бескорыстно. Училась, например, в их классе Лена Осташко, чернобровая дивчина. Дивчиной или гарной дивчиной называл ее пожилой физрук Анатолий Васильевич Охрименко, отечески улыбаясь. Очень красивая, у доски отвечает – глаз не оторвешь. И Марат не отрывал, но при этом мысли не было стать ей кем-то большим, чем просто одноклассник. Он был, если употребить расхожее и довольно пошлое выражение, ценитель женской красоты. Нет, не подходит это слово, ценить и оценивать он не умел и не собирался научиться. И не любитель, это к чему-то сладкому и приятному относится. Любователь – вот, пожалуй, самое точное.
Почему же он не сразу был ошеломлен красотой Карины? Может, это оказалось выше его возможностей? Так ультразвуковые волны не воспринимаются человеческим ухом без специальных приспособлений. Именно поэтому такую красоту иногда называют нечеловеческой. Но Лариса разглядела ее с одного взгляда, без всяких приспособлений, силой женского ревнивого чутья, которое сильнее любого космоса. Она сказала об этом Марату, чтобы увидеть его реакцию. И, наверное, была довольна его недоумением. А до Марата только после ее слов дошло, он опомнился и понял, что был ошарашен красотой Карины до бесчувствия, до неспособности слышать собственные мысли, до полной утраты себя, поэтому и не осознал. И еще одно понял – без того, чтобы ее видеть, он теперь не сможет жить.
И началось. Июнь, лихорадка экзаменов, встречи с Ларисой – реже, чем раньше, и постоянные, как наваждение, мысли о Карине, подкарауливание – когда выйдет на балкон или на улицу, почему ее совсем не видно? Ее мама, дама в шляпе, выходила каждое утро с мужчиной, ниже ее на голову, или так казалось из-за ее шляпы, это был, как позже узнал Марат, отчим Карины, они садились в его машину, белую «копейку», уезжали, – а где Карина? Марат додумывался до нелепых фантазий, что она в чем-то провинилась и ее запирают, как в тюрьме. Нет, конечно, это все ерунда. Но почему даже на балконе не появляется? Если живет в другой комнате, не примыкающей к балкону, можно же выйти в отсутствие родителей. Или они запирают свою комнату, когда уходят? Мама Вадика, например, запирает, специально врезали замок в комнатную дверь, Марат, узнав, удивлялся и смеялся. Вообще в ту пору замков было намного меньше. А на дверях подъездов – юные современники не поверят – и вовсе не было. Правда, часто не было и самих дверей – сделанные из фанеры и ДСП, они через год-другой расползались по всем швам, зияли дырами и, наконец, обрушивались, оставались лишь ржавые петли…
В невидимости Карины было что-то таинственное, и это странно радовало Марата: он хотел, чтобы в Карине было именно что-то тайное, необычное. К тому же он предчувствовал, что в этой любви придется долго и много терпеть, поэтому привыкать к терпению нужно уже сейчас.
И наконец он ее увидел.
И началась история длиною в сорок с лишним лет, но я не буду ее рассказывать, да и сам Марат в этом месте умолкает, грустно и мудро улыбается, теперь понимая, что самое главное в этой истории произошло до того, как что-то произошло.
III
Огней так много золотых
– Чудесные стихи!
Лучшая песня о моем родном городе, хотя она вовсе и не о нем[5].
Наверное, мое поколение последнее, в котором эта песня и ей подобные пробуждают ностальгические чувства. Или ностальгию по ностальгическим чувствам.
Я мог бы, конечно, рассказать рифмующуюся с песней историю, настоящую или выдуманную, о случившейся давным-давно в городе Саратове любви кого-то ко мне, женатому. Не конкретно ко мне, физлицу А. И. Слаповскому, а автору-герою. Вышло бы поэтично, задушевно, печально и светло. Я умею.
Но не хочется.
Мне другое интересно, мне интересен феномен советской «народной» песни. Не массовой, не попсы, как сейчас, а именно народной. При этом не народом, как встарь, рожденной: она имела авторов, но ушла в народ, благодарно была им присвоена.
Имеется в виду песня лирическая, песня не шествий, площадей, колонных залов и парадных оркестров, тем более что в бравурных советских маршах давно уже заметили обескураживающее сходство с маршами нацистской Германии того же времени, и это понятно – схожа эстетическая бодро-агрессивная основа, а песня старых улочек и окраин, многоэтажек, сельских непроезжих и непроглядных в своей необозримости просторов, пропыленных машин и автобусов, где звучит радио, песня застолий и посиделок, песня баяна, гармоники и тихой гитары.
Конечно, это связано в первую очередь с кино – «Дело было в Пенькове», откуда и вылетела песня про любовь к женатому, «Весна на Заречной улице», «Девчата», «Два бойца», «Верные друзья» и много-много других, сами найдите, я не трактат пишу. Были шедевры и вне фильмов, например, гениальная «Одинокая гармонь», которую кто только ни пел, включая Ива Монтана, – на французском языке и с другими словами.
В мелодике – русская крестьянская напевность, приятная банальность городского романса, да еще терпкость Одессы: еврейской струи в волнах советской песни не меньше, чем собственно русской. А о том, сколько ее в произведениях, написанных для социалистических детей, отдельный долгий разговор – достаточно послушать творение 1937 года «А брив дем хавер Ворошилов».
Когда я слышу эти песни, то представляю, как слушали их мои молодые папа и мама, как они пели их с друзьями или вдвоем, и пощипывает в глазах. А жизнь тогдашняя кажется простой, чистой и наивной, хотя я знаю, что это не так.
Почему усердно поддерживалась и одобрялась партией и правительством эта линия, почему цепляли на лацканы ордена и медали поэтам и композиторам, избравшим так называемое народное звучание? Ответ на поверхности – советская власть приняла в наследство от власти имперской стремление во всем опираться на простого человека. Его, как усыпляюще шептала пропаганда, чаяния и нужды. В том числе нужду маленько попечалиться под красивую мелодию.
Одновременно запрещался рок – вплоть до восьмидесятых, когда и хлынул бурным потоком. Рок не народен, не прост и претендует нарушить монополию власти на право высказывания о насущных проблемах общей жизни, поэтому изначально был подозрителен. Как и авторская или бардовская песня, которая, впрочем, в массе своей была вполне травоядной. «Милая моя, солнышко лесное»? На здоровье, пусть поют на своей Грушинке[6], нам от этого не убудет!
Главное впечатление, которое возникает, когда смотришь романтические фильмы тех лет и вбираешь в себя ту музыку: а ведь все-таки, черт побери, было же, наверное, какое-то единство у советского народа, который все это не только пассивно потреб- лял, но и брал в свой обиход, в душу и сердце!
Может, правы те, кто говорят о небывалой спаянности, небывалом общем порыве, небывалой дружбе народов и сословий, мужчин и женщин, взрослых и детей?
Вопрос серьезный.
Опуская рассуждения, так как не социолог, не политолог и не историк, сразу выскажу мнение: да, иногда в чувствах своих народ был един. Периодически, но не регулярно. Это единение именно эмоциональное, как за столом, когда все выпивши, и все друг друга любят, и все поют. Патриотизм, к слову сказать, напиток тоже очень хмельной.
Отсюда и тоска многих о тех временах. На самом деле – о мифе. А советский миф, что ни говори, был красив. «И я, как весну человечества, рожденную в трудах и в бою, пою мое отечество, республику мою!» – искренне надсаживался Маяковский, не столько веря в самим собой сказанное, сколько страстно желая поверить, убедить себя (не убедил), и мне это настроение вполне понятно, хоть и давно не близко – весна оказалась со страшными заморозками.
Такое единство, как и всякое эмоциональное, чем бы оно ни было вызвано: праздничным застольем, пятилеткой в четыре года, победой нашей хоккейной сборной, первым полетом человека в космос или присоединеньем Крыма, – оказывается временным, некрепким. Это лишь видимость настоящего единства, подделка под него. Нацию (государственную, не только этническую) крепко и надолго объединяют ум и дело, а не порыв, не эмоции, и вот тут-то и проблемы, тут-то, как выяснилось, сплошь разброд и шатание.
И замечательная советская песня, если вглядеться, тоже часто подделка, как и мифическое наше единство. Очень искусная, но не народная, а под народ, для народа, во угождение ему. И для поучения, потому что хоть дозволялось сочинять и петь про личное, в том числе даже про несчастную любовь к чужому мужу, но с непременными оговорками и расставлением точек.