Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 38)

– Ты чего? – не поняла Лариса.

– У тебя там…

– А, – посмотрела она и поправила сама. – Какой заботливый. С чего бы?

– Да просто, – сказал Марат и взял ее за руку.

Она молчала и ждала.

Отпустить руку, никак не объяснив, зачем взял, было невозможно. Требовалось продолжение.

– У тебя загорелая рука какая, – сказал Марат.

– Да, быстро схватывается. И на второй тоже так, видишь?

Теперь обе ее руки были в руках Марата. Он потянул их к себе. Лариса закрыла глаза. Ну? – И как после этого не поцеловать девушку? Марат и поцеловал.

Это стало их игрой и ритуалом – просыпаться очень рано и целоваться. На соседних балконах никого не было, а наблюдать со стороны некому – напротив нет домов.

Потом стали целоваться по вечерам, это было еще интереснее.

А на улице и в школе делали вид, что ничего не произошло. Вместе не ходили и не лазили. Хранили тайну. И никаких слов о любви или еще о чем-то. Как и прежде, говорили о разных вещах, потом целовались, опять говорили, опять целовались.

Однажды их застал Гена. Завопил со своего балкона диким голосом:

– Сосутся! Га-га-га, хо-хо-хо, гля, ё, сосутся! Умора, ё!

Гена в ту пору учился в техникуме, примкнул к компании серьезных старшекурсников, хвастал умением выпить бутылку портвейна, не касаясь ртом горлышка и не глотая, переливая ее содержимое в себя.

– Не ори, осел! – сказала ему Лариса.

– А че, я ниче! Сами сосутся, а сами это самое! Мамка с папкой разрешают, Ларис, а?

Лариса скривилась и ушла с балкона.

Ушел и Марат.

Гена тут же явился узнать подробности.

– Ты ее уже или нет?

– Отстань.

– Значит, нет. А почему? Не дает?

– Отстань, говорю.

– Значит, не просил. Почему? Боишься? Научить? У меня уже три было, сам знаешь.

Гена не раз рассказывал об этих трех, Марат видел, что он врет, но не уличал – с детства не любил ставить кого-то в неловкое положение.

– Поздравляю, – сказал он, – а мне некогда, не видишь, к экзаменам готовлюсь. Иди отсюда!

Гена ушел, хихикая.

Но свое черное дело сделал, нарушил своим дурацким криком их тайну, оба почувствовали, что теперь все будет не так, как раньше.

Даже целоваться стало стеснительно – будто кто-то смотрит.

Как-то вечером она сказала:

– Сейчас опять этот дурачок выскочит. Может, зайдешь ко мне?

Марат зашел. Он и раньше заходил, чаще при ее родителях и как бы по делу – взять или отдать книгу, попросить чистую тетрадь, если есть. При этом ни разу не перелез через перегородку, чтобы сразу попасть в ее комнату. Спускался вниз, шел к ее подъезду, поднимался, звонил, открывали ее мать или отец, а иногда и она сама. И никогда не уединялись в ее комнате, не закрывали дверь, если были там.

И вот – позвала.

Марат, слегка растерявшись, спросил:

– А родители дома?

И тут же мысленно выругал себя за этот вопрос. Она ведь что подумает? Она подумает: если спрашивает, значит в отсутствие родителей будет вести себя не так, как при них. А он не собирался вести себя не так.

Но отступать было поздно.

– Сейчас приду.

– Да просто перелезь, – сказала Лариса.

И он перелез.

Лариса была все в том же халатике. Волосы влажные, после душа, наверно.

О чем они тогда говорили, Марат не помнит. Помнит только, как лежал рядом с ней, прижав ее к спинке дивана, одна рука была под ней и занемела, а вторая все гладила и гладила то, что было под халатиком, ниже не опускаясь, гладила и гладила, гладила и гладила, а поцелуй, совершаемый в это время, был до боли мучительным. Марат, не маленький уже, понимал, что может быть дальше. Но с удивлением чувствовал, что не хочет этого. Что целоваться ему нравится, гладить Ларису тоже, но странная история – губы Ларисы ему нравились, нравилось и все остальное телесное, а вот сама Лариса, пожалуй, нет. Я ведь совсем ее не люблю, зачем я это делаю? – примерно так думал бы он, если бы способен был думать.

Потом, к счастью, пришли ее родители, Марат шмыгнул к себе на балкон.

Так появился новый ритуал: перелезать к ней, когда родителей не было, ложиться на диван, целоваться, гладить – и больше ничего. Пару раз он делал вид, что хочет узнать, что там ниже, но она перехватывала его руку удивительно сильными пальцами, возвращала на место, он был ей за это благодарен.

Карину он впервые увидел у подъезда, когда ее семья вселялась. Носили мебель и вещи, а она сидела на лавке и спокойно курила, что само по себе было удивительно – девушки тогда на улице средь бела дня курили редко. Было ей лет восемнадцать, то есть не лет восемнадцать, а именно и точно восемнадцать лет, Марат вскоре узнал ее возраст и все остальное.

Кроме прилюдного курения Карина поразила Марата цветом лица. Бледно-белым был этот цвет, не таким, как у рыжих и рыжеватых, там всегда кажется, что сквозь белое вот-вот проступит розовое, этот цвет был плотным, очень гладким, непроницаемым. Много лет спустя Марат стоял у рыбного холодильника в супермаркете, выбирая, что взять, и подумал: вот на что была похожа кожа Карины – на филе мороженой рыбы, как ни странно это звучит. А еще на мрамор, но для сравнения с мрамором надо хорошо знать, что такое мрамор, а в жизни и обиходе Марата он не встречался.

Марат хотел пройти мимо, но неожиданно для самого себя остановился и спросил:

– Помочь не надо?

Карина посмотрела на него и пожала плечами, будто не имела к происходящему отношения и как бы говоря: да шут его знает, что тут кому надо. Марат даже усомнился и спросил:

– Это вы ведь переезжаете?

– Мы.

– В двадцать четвертую?

Она кивнула.

– А я в двадцать восьмой.

Тут вышла женщина, которую хотелось назвать дамой. В кримпленовом бежевом жакете, такой же юбке, на голове шляпка с очень широкими изгибающимися полями, сбоку розовый цветочек.

– Кари-и-иночка! – сказал она протяжно. – Ты бы отнесла что-нибудь тоже! Что-то нетяжелое.

– Сейчас, – сказала Карина, не шелохнувшись.

Ее мать долго выбирала, что взять, и подхватила плетеную корзинку, в которой были какие-то клубки.

– Мама твоя? – спросил Марат.

– Мать, да.

– Меня Марат зовут.

– Карина.

– Так помочь что-то?

– Ну, помоги.