Алексей Скворцов – О всё видавшем. Эпос о Гильгамеше. Книга первая. Тирания и создание соперника (страница 3)

Крики поднимались к ним каждую ночь, как дым от жертвенного костра, только вместо ладана — слёзы. Они просачивались сквозь звёздную решётку, оседали на тронах, смешивались с амброзией и делали её горькой.

И тогда Ану, прародитель, отец всех богов, открыл глаза. Его веки дрогнули, и от этого движения в мире случилось землетрясение. Но он не обратил на это внимания. Он повернул голову к той, что сидела справа от него, на троне из слоновой кости.

— Аруру.

Он произнёс её имя, и в зале повисла тишина. Даже ветры замерли. Даже Иштар, вечно беспокойная богиня любви, перестала накручивать на палец прядь своих волос.

Аруру подняла взгляд. Она была не молода и не стара — она была началом. Её руки помнили тепло первой глины, которую она слепила, чтобы создать человека. Её губы помнили вкус того первого поцелуя, что она подарила первому мужчине. Она была матерью всего живого, но в этот момент в её груди закипала не нежность, а гнев на того, кого она же когда-то благословила.

— Ану, — ответила она, и голос её звучал как журчание горного ручья, но с острыми камешками на дне, — я слышу их. Я слышу каждую мать, которая плачет над пустой колыбелью. Я слышу каждую невесту, которая кусает подушку, чтобы не закричать. Я слышу отца, который ломает пальцы, сжимая кулаки.

— Он — твоё создание, — напомнил Ану, и в голосе его не было упрёка, была только усталая констатация. — Он на две трети бог. Ты вдохнула в него свою силу.

— Я вдохнула в него слишком много, — выдохнула Аруру. — Теперь он задыхается в этой силе. Он не знает, куда её деть. Он ломает всё вокруг, как бык, который ищет себе пару.

Она встала со своего трона. Её длинное одеяние из звёздной пыли струилось по полу, оставляя за собой мерцающий след. Она подошла к краю небесного балкона и посмотрела вниз, на Урук. Город казался муравейником, но она видела каждое лицо.

— Я создам ему равного, — сказала она, не оборачиваясь. — Не слабее. Не сильнее. Равного. Чтобы он познал горечь поражения. Чтобы он понял, что не он один на свете.

Стих 1. Гимн богини-матери

(Аруру обращается к собранию богов)

Смотрите: там, внизу, в пыли, Стоит мой сын, мой полубог. Он думает, что он один, Что никто не переступит его порог.

Но я слеплю ему брата из глины, Из той же глины, что и он. Пусть встретятся две половины, Пусть будет их незримый звон.

Я дам ему силу, равную буре, Я дам ему сердце, равное льву, И он научит моего гордеца, Что значит быть человеком наяву.

II. Глина, которая помнит

Аруру спустилась с небес. Она не шла по лестнице — она просто оказалась там, где начинается мир. На берегу реки, которая ещё не имела имени, там, где земля была мягкой и тёплой, как тело спящей женщины.

Она опустилась на колени.

Почувствуйте этот момент. Закройте глаза. Вы слышите, как хрустит сухая трава под её коленями? Как ветер играет с её волосами, развевая их, как знамёна? Она не богиня сейчас — она скульптор. Художник, который собирается создать шедевр, чтобы разбить другой шедевр.

Она запустила пальцы в землю. Глина была влажной, липкой, живой. Она пахла дождём, который ещё не пролился, и корнями, которые тянутся к свету. Аруру зачерпнула горсть и поднесла её к губам.

Она плюнула на глину.

Не презрительно, а священно. Её слюна была не просто влагой — она была семенем жизни, искрой, которая пробуждает спящее. Она смешала глину со своей кровью — каплей, которая выступила на её пальце, когда она укололась о шип дикой розы. В этой крови был весь опыт: и радость творения, и боль потерь, и мудрость тысячелетий.

— Ты будешь моим ответом, — прошептала она. — Ты будешь воплощением того, что он потерял. Его дикость, его свободу, его необузданный дух.

И она начала лепить.

III. Как рождается дикий человек

Её пальцы танцевали. Это был танец, который длился всю ночь. Она вытягивала ноги — длинные, мощные, способные бежать за газелью. Она формировала грудь — широкую, как у быка, чтобы вместить лёгкие, способные выдержать бег на сотню миль. Она лепила руки — с пальцами, которые заканчиваются не ногтями, а когтями, как у орла, чтобы рвать плоть и камни.

Но самое главное — она создала шерсть.

Густая, тёмная, жёсткая, как щетина кабана. Она покрыла ею всё тело — от макушки до пят. Эта шерсть была не просто волосами — она была бронёй от холода, от жары, от стрел и от человеческого взгляда. Под этой шерстью пряталось сердце, которое ещё не знало, что такое любовь, и потому было чистым, как первый снег.

Голова. Аруру уделила голове особенное внимание. Волосы — длинные, как у женщины, спутанные, как корни древнего дерева. Они падали на лицо, закрывая глаза, но из-под них уже пробивался свет — дикий, золотой, как свет хищника, увидевшего добычу.

И наконец, она создала его дыхание.

Она наклонилась к безжизненной фигуре, лежащей на берегу, и выдохнула в его ноздри. Там, внутри, где должна быть душа, она оставила частицу степи — запах сухой травы, крик ястреба, дрожь земли под копытами бегущего стада.

Тело дрогнуло.

Пальцы сжались.

И он открыл глаза.

Стих 2. Пробуждение Энкиду

(его первое ощущение)

Я — глина, но я дышу, Я — камень, но я слышу. Степь в моей груди шумит, Ветер в моих жилах свищет.

Моё тело — дикий холм, Мои руки — корни дуба. Я не знаю, кто я, но я хочу бежать Туда, где трава губаста и груба.

Небо надо мной — как мать, Земля подо мной — как ложе. Я не знаю слова «боль», Я не знаю слова «дрожь» Я просто есть, и этого довольно — Я есть, пока я в степи, и никем не заколдован.

IV. Степь, которая стала домом

Аруру исчезла. Она не прощалась — она просто растворилась в утреннем свете, оставив своё создание одного. Он сел на песок, огляделся и увидел мир впервые.

Не так, как видит человек. Не так, как видит бог. А так, как видит зверь.

Он увидел каждый стебель травы отдельно — их количество, их цвет, их движение на ветру. Он услышал, как под землёй шевелятся черви, как в норе спит суслик, как далеко-далеко бьёт копытом о землю дикий осёл. Его ноздри расширились, втягивая ароматы: нагретая солнцем глина, пресная вода из источника, пот бегущих антилоп.

Он встал. Его тело было лёгким, несмотря на мощь. Он сделал шаг, и трава раздвинулась перед ним, как вода перед носом лодки. Он побежал — не потому что надо, а потому что не мог иначе.

Бег был его первой молитвой. Его ноги не знали усталости. Он бежал несколько часов, пока не увидел стадо газелей. Они замерли, подняв головы, готовые броситься прочь. Но в его взгляде не было угрозы. В его взгляде было любопытство.

Он опустился на четвереньки. Подошёл к водопою. Опустил голову и начал пить — прямо ртом, как животное, припав к воде. Газели, увидев, что он не опасен, приблизились. Одна из них — молодая, с дрожащими ногами — коснулась носом его плеча. Он не шелохнулся.

Он принял её прикосновение как благословение.

С этого дня они стали его семьёй. Он спал среди них, сворачиваясь клубком, чувствуя тепло их тел. Он ел траву, коренья, дикие яблоки. Его желудок не знал хлеба, его язык не знал вина. Он был чистым, как первый человек до грехопадения.

V. Охотники и их страх

Но мир не состоял только из газелей.

Однажды, на закате, когда небо полыхало медью, Энкиду услышал странные звуки. Лязг металла. Хриплые голоса. Грохот падающих камней.

Он приподнялся на локтях и увидел их: людей. Они были маленькими, суетливыми, покрытыми тканью, которая скрывала их тела. Они ставили ловушки — ямы, заострённые колья, верёвочные петли, которые затягивались на шее бегущей антилопы.

Энкиду не знал, что такое зло. Он не знал, что эти люди делают это ради пищи. Но он видел, как одна из газелей, его подруга, попала в петлю и забилась, захлёбываясь собственным криком.

И в нём проснулось то, что вложила Аруру.

Ярость.

Он встал во весь рост. Его тень протянулась на полмили. Он издал звук — не крик, не вой, а нечто среднее между рыком медведя и хрипом урагана. Земля задрожала.

Охотники обернулись. Их лица побелели. Они бросили свои орудия, свои капканы, свои копья — и побежали. Но Энкиду не преследовал их. Он подошёл к ловушке, разорвал петлю своими когтистыми пальцами, взял раненую газель на руки и понёс обратно к стаду.

С тех пор он стал защитником.

Каждую ночь, когда охотники возвращались, он разрушал их капканы. Он вырывал колья из земли, ломал верёвки, закапывал ямы. Он не убивал людей — он был слишком чист для этого, — но он заставлял их бежать с криками ужаса.

Стих 3. Песнь охотников в степи

(они поют, возвращаясь в деревню с пустыми руками)

В степи живёт волосатый демон, Он выше кедра, он быстрее ветра. Он рвёт силки, он ломает ямы, Он охраняет зверей, как отец — детей.

Мы не видели его лица — только руки, Как корни дуба, как когти орла. Мы кладём дары у его порога, Но он не берёт — он не знает, что это еда.

Наши дочери боятся его имени, Наши сыновья не смеют идти в поход. Он — не человек, он — дикая сила, Он — то, что боги послали в наказание роду.

Они не знали, что этот "демон" был ответом на молитвы Урука. Они не знали, что он — не просто зверь, а орудие богов. Они знали только одно: степи больше не принадлежат человеку. Они принадлежат ему.