Алексей Скворцов – О всё видавшем. Эпос о Гильгамеше. Книга первая. Тирания и создание соперника (страница 2)

Он был зачат не в человеческой постели. Его мать — богиня Нинсун, дикая корова небес, чьи глаза сияли холодным светом звезды Венеры. Его отец — Лугальбанда, смертный герой, который однажды вошёл в её храм и вышел уже не совсем человеком. С той ночи в жилах Гильгамеша смешались кровь бессмертных и кровь земли.

И боги дали ему всё.

Всё, кроме одного — права на покой.

Когда он шёл по городу, мраморные плиты трескались под его ногами. Когда он смеялся, стёкла в домах дребезжали, и грудные младенцы просыпались с криком. Его тело было вылеплено скульптором, который не знал меры: грудь – как медный щит, плечи – как крылья орла, бёдра – как стволы кедров, а лицо… лицо было столь прекрасным, что женщины падали в обморок, глядя на него, а потом проклинали себя за эту слабость.

Станем на миг рядом с ним. Закройте глаза. Чувствуете?

Это запах его кожи – смесь мирры, пота и молний. Это гул его голоса, от которого у вас внутри, под рёбрами, начинает дрожать струна, которой вы не знали. Это его тень, которая падает на вас, и вы становитесь меньше, ничтожнее, но одновременно – избраннее, потому что он посмотрел на вас. Хотя бы краем глаза.

III. Тирания как искусство

Но красота не спасает от жестокости. Вы знаете это, женщина, которая держит эту книгу в руках. Вы знаете, что самые прекрасные мужчины – часто самые опасные.

Гильгамеш не знал усталости. В его жилах билось пламя, которое нельзя было погасить ни вином, ни женщиной, ни даже кровью врагов. Он воевал с соседними городами не ради земли – ради азарта, ради того, чтобы слышать хруст костей под своими кулаками. Он возвращался в Урук, покрытый чужой кровью, и его глаза горели, как угли. Но война заканчивалась. И тогда его энергия, не находящая выхода, обрушивалась на собственный народ.

Стих 1. Плач отцов Урука

(поют старцы на площадях)

Кто даст нам ночь, чтоб сын уснул на ложе? Кто даст нам день, чтоб дров наколоть? Владыка наш не знает слова «тоже» — Ему бы только мышцы размолоть.

Он будит юношей в четвёртом часе, Ведёт их в степь, где ветер режет рот. Они не знают ни любви, ни ласки, Они – его колчан, его оплот.

Отцы седеют, матери рыдают, Когда он кличет ратников в поход. «Мой сын, – кричат, – вернись, тебя съедают, — Здесь, в городе, твой собственный оплот!»

Вы слышите этот плач? Он не громкий – он тихий, как скрежет ногтей о глину. Отцы Урука не смеют поднять глаз на царя. Они только шепчутся по ночам в своих двориках, пока жёны зашивают порванные одежды. Каждое утро они провожают сыновей на площадь, где Гильгамеш устраивает состязания. Юноши мечут копья, борются, бегают до потери сознания. И если кто-то падает – царь поднимает его за волосы и шепчет:

— Встань. Ты слаб, как мокрая глина. Я вылеплю из тебя воина.

Он не видит в них людей. Он видит инструменты. Своей славы. Своей вечности.

IV. Право первой ночи

Но есть вещь страшнее, чем военные игры. Есть вещь, которая заставляет женщин Урука зажимать рты руками, чтобы не закричать.

В каждом городе Междуречья был обычай: царь – наместник богов на земле – благословляет брак. Но Гильгамеш превратил благословение в проклятие. Он входил в дом жениха раньше, чем тот успевал коснуться руки своей невесты. Он проводил с ней ночь – и уходил на рассвете, оставляя на простынях кровь и запах своей божественной плоти.

Что чувствовала она, та невеста?

Представьте.

Двадцать лет она мечтала о свадьбе. Мать учила её, как угождать мужу, как месить тесто, как рожать детей. Она шила себе платье из льна, самого тонкого, белого, как облака. Она выбирала украшения – бусы из сердолика, серебряные кольца. И в брачную ночь она ждала своего избранника – юношу, который смотрел на неё влюблёнными глазами на празднике.

Но дверь распахивается.

Входит Он.

Его рост заслоняет лунный свет. Его плечи заполняют весь дверной проём. Он пахнет не любовью, а битвой. Он смотрит на неё не как на жену, а как на трофей. И он говорит низким голосом, от которого у неё подгибаются колени:

— Ты сегодня моя.

Вы чувствуете этот страх? Это не страх боли – боль женщины терпят. Это страх исчезновения. Страх того, что в эту ночь ты перестанешь быть собой и станешь просто сосудом для его бога. Страх того, что утром твой муж будет смотреть на тебя и видеть не жену, а место, где лежал царь.

Стих 2. Шёпот невесты

(из глиняной таблички, найденной под полом)

Он взял меня, как сокол – горлицу, Рукой железной, как капкан. Я не могла ни гнать, ни молиться, Мой крик увял, как жёлтый хан.

Его глаза – две злые молнии, Их свет прожёг меня до дна. Я стала тенью в этой комнате, Я стала глиной, не женой.

Когда он утром вышел за порог, Я чувствовала, что внутри – огонь. Не страсть, не жизнь, а только Бог — И проклятая ладонь.

Она пишет это ночью, пока жених спит рядом, отвернувшись к стене. Он не смотрит на неё. Он не может смотреть. Потому что в её глазах – отражение царя. А царь – это больше, чем муж. Царь – это судьба.

V. Молитвы, которые достигают неба

Проходит день. Проходит неделя. Месяц.

В Уруке больше нет счастливых свадеб. Есть только резиновые улыбки, сжатые кулаки и ночные слёзы. Мужчины стали прятать своих дочерей, выдавать их замуж тайно, за пределами городских стен. Но Гильгамеш узнаёт всё. Его шпионы – ветры. Его глаза – вороны, кружащие над Уруком.

И тогда народ делает то, что умеет делать только народ, доведённый до отчаяния: он падает на колени.

Не на площади – там опасно. А в храмах. На крышах. В подвалах. Сотни людей, тысячи людей поднимают руки к небу и говорят:

— Ану! Великий отец! Мы не просим золота. Мы не просим дождя. Мы просим только одно: усмири его.

Стих 3. Молитва народа

(хор, звучащий над стенами Урука)

Владыка неба, Ану, услышь! Наш город – скорбь, наш хлеб – полынь. Царь наш – не пастырь, он – огрызок, Он пьёт наш пот, он ест нашу гордыню.

Зачем ты дал ему такую силу? Зачем ты дал ему такую стать? Мы задыхаемся в его могиле, Мы не хотим гореть и умирать.

Пусть встретит он того, кто равен силой, Пусть боги создадут ему врага, Чтоб обуздать его, как зверя в мыле, Чтоб рухнула тирании нога!

Эти слова летят вверх, как стая голубей. Они проходят сквозь облака, сквозь сферы ветров, сквозь звёздные врата. И наконец достигают трона.

VI. Что чувствует бог, слыша это?

Ану сидит на своём лазоревом троне. Его рука сжимает скипетр из обсидиана. Он смотрит вниз, на Урук, и видит маленьких муравьёв – людей, которые кричат. И он удивляется.

— Гильгамеш, — говорит он, — ты моя гордость. Я вдохнул в тебя огонь. Но ты сжёг мой храм. Ты сжёг моих верных слуг. Ты превратил мой подарок – бессмертную волю – в проклятие для смертных.

И он поворачивается к богине-матери Аруру, которая сидит рядом, вышивая узоры из звёзд.

— Сделай что-нибудь.

Аруру поднимает глаза. Её взгляд – нежный, но твёрдый, как глина, которую она месит.

— Сделай того, кто будет равен ему. Не слабее. Не сильнее. Равен. Чтобы он знал: он не единственный. Чтобы его божественная гордыня разбилась о такую же гордыню.

Она берёт в руки кусок глины. Вы чувствуете, как она мнёт его? Пальцы богини – нежные, как лепестки, но сильные, как корни. Она смачивает глину своей слюной – не простой, а той, что рождает звёзды. Она вплетает в глину крик степного ветра и тень дикого быка.

— Я создам ему соперника.

Но мы пока не знаем этого соперника. Мы только слышим, как в степи, далеко за стенами Урука, ломается камень. Кто-то выходит из земли. Кто-то смотрит на луну и впервые видит её по-человечески.

А в городе – Гильгамеш спит. Ему снится сон: к нему приходит секира, которой нет имени, и ложится рядом с ним, как жена.

И Гильгамеш просыпается в холодном поту.

Он не знает, что глиняный кусок уже дышит. Он не знает, что скоро их встреча потрясёт не только Урук, но и всё Междуречье.

Он знает только одно: он голоден.

Голоден по битве. Голоден по любви. Голоден по вечности.

Глава 2. Небесный совет и рождение Энкиду

I. Трон, на котором сидит молния

Представьте себе небо не как пустоту, а как зал. Бесконечный, сияющий, выложенный лазуритом и золотом. Там, за семью слоями ветров, за колесницами солнца, собираются те, кого мы зовём богами. Но они не похожи на тех, кого рисуют на стенах храмов. Они — живые, они — дышащие, они — уставшие.

Уставшие от криков Урука.